Роль
Шрифт:
— Это совсем другое дело.
— Ах, значит, стриптизерш руками не трогать? Можно подумать, кто-то придерживается этих строгих правил.
Бежин не сумел возразить.
— Зачем это, если речь идет о контракте?
Широков вздохнул.
— Я в тебе не ошибся — соображаешь. Конечно, контракт контрактом, но речь, действительно, не о деньгах. Понимаешь, эта женщина очень больна. Ей предстоит сложная операция. Она безумно любит своего мужа, и если узнает… В общем, до операции не доживет. — Широков достал из кейса альбом, мягко положил на колени Бежина. — Вот,
Бежин открыл его.
— Мне, конечно, жаль инвалидку убогую, но… Он взгляну на фотокарточку ребенка с плюшевым мишкой.
— У нас уже и дети есть?
— Нет. Это ты в детстве.
— Но не настолько, — продолжал Бежин. — Что я себя, на помойке нашел? Уж, лучше я старика буду играть, пока грима не потребуется, и девочкам аккомпанировать. — Он перевернул страницу. — Кто это?!
Это была свадебная фотокарточка. Девушка, что он встретил вчера, в фате была столь красива, что у Бежина прервалось дыхание, а в голове затинькало серебристое фортепиано. А рядом во фраке стоял он.
— Ты оказался глупее, чем я думал, — огорчился Широков. — Это твоя жена.
Доктор рассматривал рентгеновские снимки.
— Раздевайся, милая.
— Зачем? — удивилась Илзе.
Доктор не опустился до разъяснений.
— Можно за этой ширмой. Илзе зашла за ширму.
— Также одна крестьянка говорила Михал Афанасьичу.
— Какому Михал Афанасьевичу? — спросила медсестра.
— Булгакову, милая, — объяснил доктор.
— Зачем, говорила? У меня горло болит, а не это.
— После первой мировой пол-России страдало от сифилиса.
— У меня не сифилис, — сказала Илзе.
— Это я так, к слову. А что, есть такая возможность?
— Нет. — В голосе Илзе не было уверенности. Она вышла из-за ширмы.
— Впрочем, возможность есть у всех. — Забавный доктор рассматривал Илзе нескромным взглядом, прижав к щеке фонендоскоп. Она сконфузилась.
— Что это вы делаете?
— Грею, милая. Прикосновение холодного прибора неприятно телу.
Сестра смотрела на них насмешливо.
— Нам предстоит очень сложная операция, деточка. — Он нежно прижимал к коже Илзе фонендоскоп. — С общим наркозом шутить не стоит. Я должен провести всестороннее обследование. Ложись, милая.
Илзе легла на кушетку. Доктор руки подмышки, чтобы согреть.
— Твои родные знают об операции?
— Это имеет значение? Муж знает.
Также ласково доктор пальпировал ее.
— Он тебя любит?
— Какая разница? — возмутилась Илзе.
— Так больно? — спросил доктор, вдавливая пальцы в подреберье.
— Больно, — сказала Илзе. — Я не хочу быть слепой.
— Слепота не самое страшное в жизни. Некоторые даже предпочитают не видеть.
— Я не из их числа, — сказала Илзе. — Понимаешь, деточка, операции на мозге всегда связаны с риском.
— Но ведь другого выхода нет, — возразила Илзе.
— Можешь одеваться, — разрешил доктор. — Бывали случаи, когда твое заболевание излечивалось само по себе.
— Какие случаи? — из-за ширмы спросила она.
— Вследствие
— Каких переживаний?
— Внезапная смерть близкого человека, например, или любовь.
— Значит, я должна ждать какой-то там любви и слепнуть? — возмутилась Илзе. — Да и какие гарантии, что это случиться?
— Любовь не дает гарантий, — печально согласился доктор.
— Возьмите направление на анализы. — Сестра протянула бумажки.
Илзе взяла.
— Спасибо, до свидания.
— До свидания, — сказал доктор.
Илзе вышла.
— Зачем ты ее раздевал? — спросила сестра.
— Полюбоваться хотел, — признался доктор. — Такая красавица.
— Старый ты развратник, — с любовью сестра. — Тебе надо было в гинекологи идти, а не в окулисты. До тошноты бы нагляделся.
— Глаза — тоже зеркало души, говорил Антон Палыч. А глаза у нее красивые. — Он взял снимок, отошел к окну. — Жалко, если помрет.
— Плохо?
— Операцию срочно надо делать. Может, что и получится.
Илзе плотно прижала ухо к двери. По бледности на лице можно было заключить, что обостренный слух не подвел ее.
Салон красоты «Золушка» принадлежал Павлову, и если его служащие и сомневались в идентичности хозяина, вида не подавали. Окулист поставил контактные линзы, изменившие цвет глаз Бежина, и уступил место парикмахеру. После покраски и стрижки, его место занял визажист. На шее появилась родинка, а на запястье потускневшая с годами Катя. Маникюрша привела в порядок руки и ноги и передала клиента портному. Тот сделал нужные замеры, выяснил цвет и фасон и ушел, столкнувшись на пороге с дантистом. Золотая фикса увенчала работу над внешностью. Бежин словно не замечал хлопотных операций над собою — его словно посадили на лошадку детской карусели — картинки вокруг менялись, а он оставался на месте, а в ушах, тоже как на аттракционе, звучала музыка — встречный марш, предвещающий чудесную встречу. Он безропотно стерпел даже нанесение шрама от аппендицита, хотя ужасно боялся щекотки. Далее рисунок роли усложнился. Он смотрел слайды и видео, учился застегивать и расстегивать браслет на часах, как это делал только Павлов, обкусывал кончик сигары, прикуривал и до тошноты дымил ею. Он привыкал брякать льдом в бокале любимого Павловым джина, морщить лоб, внезапно задумавшись, щелкать пальцами, потирать запястья и прочая, прочая, прочая.
Потом часами слушал магнитофон, повторяя, характерные словечки и выражения. Бежина увлекла новая работа.
Напоследок они просмотрели необходимые документы.
— Кажется все, — устало сказал Широков. — Да, чуть не забыл…
Он протянул Бежину чековую книжку и ручку «Parker».
— Это так, для антуража. Не вздумай писать. Если прижмет, печатай на компьютере — я подпишу.
— Зачем? — с энтузиазмом сказал Бежин. — Я с детства любой почерк подделывать умел. Не то, что за классную, за завуча расписывался. — Он открыл книжку и, глядя на образец, мгновенно выписал тысячу долларов.