Сара

Лерой Дж. Т.

— Я знаю, — заговорщически сказал ей я, переходя на конспиративный шепот.

Она улыбнулась одними глазами и протянула руку.

— Пух. В смысле, не это дерьмо из подушки, а в честь Винни-Пуха.

Ящерицы снова стали оборачиваться, возмущенно зашикав на нас.

— Рад познакомиться, Пух, — шепотом ответил я. — А я Сар… — Но тут я вспомнил, что нельзя раскрываться, чтобы Глэд не вычислил меня, и закончил неопределенным «Сарр», похожим на «Шар», — и, уже совсем сминая слово, добавил «ра». В то же время тщетно пытаясь вспомнить

свой псевдоним, который вдруг непостижимо выскочил из головы.

— Клево! Ши-ра. — Она потрясла мне руку. — Ши-ра — «Принцесса Силы» — мой любимый мультик!

— Тебе правда нравится?!

— Нельзя ли потише, — прошипела нам какая-то грудастая ящерица, похожая на официантку из стрип-клуба, в кожаных панталончиках.

Пух закатила глаза и нагнулась к моему уху:

— У меня есть картинка из этого мультика. Настоящая, целлулоидная, которую рисуют художники, чтобы потом оживить.

— Ши-ра?

Она оживленно кивнула. Очередь сдвинулась на полшага вперед.

— И где работаешь, Ши-ра? — шепнула она.

— Да… везде… где придется, — прошептал я в ответ.

Она сдвинула очки к переносице, но, не удержавшись на курносом носике, они тут же вернулись обратно.

— А я — у «Трех Клюк». — Она многозначительно повела бровями над солнечными очками и кивнула, явно ожидая реакции.

Я понимающе кивнул в ответ, понятия не имея, о чем речь.

— Не слыхала о «Трех Клюках»? — недоверчиво спросила она, чуть слытттнътм шепотом. Я только повел плечами. — Да это самая крутая стоянка дальнобойщиков по всей Западной Виргинии.

— Ах, да, прости. — Я состроил гримасу, которая должна была выразить сочувствие ужасам, что довелось ей перенести.

— Так ты и о Ле Люпе ничего не слыхала?

— Хм-м, — неопределенно ответил я.

Прикрываясь ладонью, она зашептала мне прямо в ухо:

— Это самый крутой и зверский сутенер в Западной Виргинии. — В ее дыхании ощущался аммиачный перегар алкоголя. — Это мой кот. — Она торопливо отшатнулась, словно это сообщение должно было произвести на меня эффект разорвавшейся гранаты.

Мне тут же захотелось рассказать ей про Глэда. Ведь это Глэд был, на самом деле, самым крутым.

Я так же приставил ладони к ее уху, унизанному сережками и кольцами, как штора в ванной.

— А хочешь уйти от него? — конспиративно прошептал я.

Она снова отступила, поправила очки и потрясла головой:

— Ты что, спятила? — Это вырвалось у нее нечаянно громко.

— Некоторые шалавы совсем не умеют вести себя в обществе, — процедила одна из палестинских куколок.

— Да я у него на самом высоком счету, и к тому же Ле Люп влюблен в меня! — забормотала Пух. — Он делает для меня все, что я захочу! — С этими словами она развернулась ко мне спиной.

Мы замолчали, продолжая делать крошечные детские шажки в очереди, со скрипом продвигаясь к раззявленному каменному проему.

Деревья скрипели и щелкали вокруг, производя шум, который они издают с наступлением

весны. Эти робкие звуки смешивались с доносившимся из бара гомоном мужских голосов дальнобойщиков и сутенеров. Очередь за мной выросла, там уже выстроились новые проститутки, и я стоял с достоинством, не озираясь на них. Пух же, напротив, оглядывалась на каждую новоприбывшую, и я надеялся, что она обратит внимание на мой гордый вид. Она же только скользила по мне взглядом, словно по неодушевленному предмету. Пух улыбалась им, подмигивала, но по лицу ее было заметно, что относятся к ней не особо дружелюбно — и это вселяло чувство уверенности, что я поступаю правильно. Она будто заискивала перед ними.

Внезапно в баре раскатисто грохнул выстрел, за которым последовал звон разбиваемых бутылок — очередная разборка? Ящериц сковало дурное предчувствие Все посмотрели в сторону бара, каждая небось испугалась: не ее ли сутенер ворвался, чтобы вырвать подопечную из очереди, словно осерчавший родитель, утаскивающий свое дитя с детской площадки. Но вместо этого послышался хриплый рев хозяина:

— Джентльмены, спокойствие, у нас случайно разрядился пистолет.

Этот голос погасил вспыхнувшую в баре панику, и очередь тоже расслабилась.

Я вглядывался в свет, бьющий сверху вниз. Нечаянно оступившись, я натолкнулся на соседку по очереди.

— Господи помилуй, — нашептывало это существо, когда я повернулся, чтобы извиниться. Глаза закатились: остались видны только белки и подведенные синие веки, дрожавшие точно выпавшее из формочки желе. Пальцы были судорожно растопырены.

— Блин! — фыркнула Пух. — Ну и видик.

Я подхихикнул, несколько натужно, и глаза ее вновь подозрительно прищурились.

— Мы почти подошли, — заметил я, указывая на вход в гробницу Священного Джакатопа.

Она мотнула головой.

— Наконец-то. Когда в баре пальнули, я уж подумала, Ле Люп за мной прикатил, пока не вызвали шерифа. И пусть меня повесят, если мы в самом деле попадем туда.

Я ощутил признательность, что она вот так, общается со мною на равных, наконец сняв бойкот.

— У тебя естественный цвет волос? — полюбопытствовала Пух, осторожно тронув мои светлые локоны, затем с отвращением дернула свои обесцвеченные лохмы платинового оттенка и бросила клок волос на землю. — Всегда завидовала натуральным блондинкам.

Тут она заметила, что я уставился на ее шевелюру. Издав звук, который может произвести орангутанг, растрепала волосы, обнажая пролысины.

Смущенно кашлянув, я заметил:

— Вообще-то и я не блондинка. В смысле — не альбинос.

В это момент по нам пальнули комком жеваной бумаги. Пух тут же встала на носки, чтобы рассмотреть, кто это шалит в конце очереди. Остальные ящерицы издевательски защелкали языками.

— Чего уставилась? — рыкнула на меня одна тоном, от которого заскребло на сердце, словно по нему проехались пилкой для ногтей.