Шетти
Шрифт:
Кажется, это первый раз, когда я сбегаю от Эшли не потому, что боюсь попортить нашу дружбу сексом, и не потому, что мне с ней скучно. Обычно либо так, либо эдак.
А я сбегаю потому, что у меня отвратительно на душе. Я не могу плеваться, не могу делиться гадостью, не могу прояснять, в чём дело. Это не была бы жалоба из разряда «Джимми – козёл, и моя начальница – козёл». Это было бы нечто такое, чего я не смог бы объяснить и чего моя ревнивая девочка не поняла бы. Она и не старалась.
– Трансвестит?..
Она выглядит
– Как бы… Мужчина?
– Да, только без бороды. – Я пожимаю плечами; мне вдруг становится невыносимо, истерически весело. – Очень похожий на женщину, симпатичный мужчина.
– Симпатичный?..
– Симпатичная.
Бедняжка видит или, по крайней мере, чувствует, что я смеюсь над ней, но в глазах её нет ни капли обиды. Она опускает глаза и старается привести мысли в порядок. Я вижу, как глубокое смущение овладевает всей её сущностью, а запоздавшее осознание вгоняет милое личико в краску.
Солнышко, в дураках сейчас только один из нас, и это не ты.
– Я не знала, Лу.
– Не знала чего?
Мои нервы максимально расстроены, и я изо всех сил кусаю себе щеки и губы, чтобы не расхохотаться прямо ей в лицо.
– Я думала… – Эшли не договаривает, объятая кислым сомнением.
Конечно, теперь для неё всё встаёт на свои места, ведь самая интимная вещь, виденная ей по отношению к себе, – это неловкие объятия при прощании. Вот и ответ на вопрос, отчего прошло уже три года, а Лукас Скофилд так и не догадался сделать ей предложение. Вот почему он почти не касается её. Вот почему никогда не остаётся на ночь.
Зачем я молчу? Зачем подыгрываю?
Эшли ни о чём больше не спрашивает.
Что, бедняжке давно казалось, что я голубой, но она всегда с отвращением гнала эту мысль подальше? Как мне её жаль! Должно быть, для такой чувствительной женщины гомосексуализм всё равно что тяжёлый диагноз.
Эшли молчит.
Я вдруг чувствую себя ужасно уставшим. Мельком смотрю на электронные часы около телевизора и с удивлением отмечаю, что малютки-циферки уже давно перешагнули за полночь. Так поздно?.. Как же вышло, что уже так поздно?
– А почему ты был в борделе?..
Тук-тук.
– Джимми затащил. – Я говорю очень спокойно, не отрывая глаз от её растерянного лица. – Сказал, что это невинное маленькое развлечение, а потом хозяйка расставила перед нами весь… Всех девочек, и сказала, что это «парад».
Эшли больно меня слушать.
– Много их было? – зачем-то спрашивает она.
– Восемь-девять – это много или мало? – Циничный голосок вот-вот подведёт меня. – Но я подумал, что меня сейчас вывернет, и пошёл к бару, и я не знал, что ко мне подсядет
– Шетти?..
– Да. И я, чёрт побери, не знаю, как не увидел в ней парня. Я бы так и ворковал с ней, если бы Джимми не…
– Так ты… Не заказывал её? Его…
– Нет, она просто подошла и села рядом.
Крепко сжимая маленькие кулачки, Эшли смотрит на меня не то с надеждой, не то с разочарованием.
– Я не за «переспать» туда шёл, но мне хотелось… Нажраться до тошноты, лишь бы домой не идти. Нажраться в необычном месте. Я подумал… Я не знаю. Мне редко когда бывает так паршиво после работы, Эш. Я подумал, что в этом нет ничего такого. А когда мы пришли… – тише продолжаю я, нахмурившись и закусив губу. – Их главная похожа на ожившую мумию. Она так… Она так, блядь, посмотрела на меня.
– Лу…
– Все посмотрели на меня как на дерьмо, как будто шлюха – это я, а не они. Как будто это я делаю что-то неправильное. А я даже ни к кому не прикоснулся. Это Джимми ходил и высматривал, а я ушёл, но когда ко мне села эта… Шетти, это её грёбаное лучшее имя, то все сразу закачали головами, и Джимми начал орать на весь бар, КАКОЙ Я ЛЮБИТЕЛЬ ЭКЗОТИКИ, и он так, блядь, орал, так орал, что каждый блядь глухой должно быть слышал как он ОРЁ
– Лу!
– ЧТО?
– Тише, – испуганно бормочет она, поглаживая мои плечи. – Не кричи. Всё нормально.
– Ну да! – рычу я, сдёрнув её руку. – «Всё нормально»? А кто я теперь, по-твоему? Голубой, да? Голубой?
Она кусает щёки и молчит.
– Тебе надо домой.
– Давно надо! – шиплю я, с досадой глядя на неё. – Я и сам знаю, что надо, и сам собирался, да только ты стоишь и не д…
Я не договариваю, потому что Эшли вдруг припечатывается к моим губам своими, да так резво, что мы оба едва не звеним зубами. Секунды две я стою обездвиженный, а затем, когда она принимается шуршать ширинкой моих штанов, с криком её отталкиваю.
– Да ЧТО с тобой?!
Она в страхе прижимает пальцы к губам и шепчет:
– Лу, я люблю тебя.
– Нет, Эш, это ты зря, – бросаю я, с отвращением и волнением вытирая губы. – Чёрт тебя дери, Эшли. Чёрт. Чёрт.
Да, она даже не старалась понять.
Глупая Эшли. Бедная Эшли.
В моей голове снова всплывает наш «поцелуй», и меня резко передёргивает.
Не отдался моменту.
Тело окутывает жидкая, противная усталость. Мне хочется навсегда уснуть на твёрдом вонючем сиденье такси, и чтобы спокойное лицо чёрной женщины за рулём везло меня вперёд, всё дальше вперёд, по вонючим улицам, а затем всё дальше, дальше от вонючего города, и чтобы не было больше ни Джимми, ни Стоукс, ни Эшли, ни проституток, а было только глубокое, тихое, нежное, ласковое «ничего»… Иногда мне кажется, что «ничего» – это гораздо лучше, чем «всё» или вообще чем «что-то» или «кто-то».