Шетти
Шрифт:
Ведь никогда не знаешь, кто этот «кто-то». Никогда не знаешь, когда тебя обманут.
– Эй, мистер…
– Я не мистер.
Спокойные чёрные глаза скучно меня оглядывают и вздыхают.
– Ты и не представился, чувак. Приехали, плати.
Я поднимаю голову, в растерянности оглядываюсь и улыбаюсь. Такая дряхлая, дрянная машинка посреди дорогих квартирных комплексов и широких светящихся окон. Если бы у машин были швейцары, они бы прогнали эту бурчащую мотором старушку в шею и были бы правы. Ей здесь не место, и уж тем более здесь не место мне, поэтому
Я ухожу, ухожу, я должен уйти…
– Куда ты пошёл, мистер?
Пауза.
– Ты должен мне заплатить, даже если ты пьяный в задницу.
Помолчав, я оставляю на вонючем запятнанном сиденье случайную купюру, бью дверью и ухожу домой. Забыться, уснуть, спрятаться.
Нет, конечно, забытьё и сон – разные вещи. Я как будто давно уже не сплю, а только забываюсь. Улёгшись далеко за полночь, встаю очень рано и долго лежу в постели, молча глядя в тусклый потолок. Осенью и зимой особенно невыносимо – ни солнца, ни света, ни тепла, лишь ледяная темень и сменяющая её холодная, промозглая серость.
Когда так происходит, реальность с забытьём путаются.
Но этим утром мои глаза раскрываются совершенно чётко под тихий ропот будильника.
Восемь? Конечно, восемь.
Домой Лу вернулся в тихой истерике и потому не заметил, как столько проспал. Я приподнимаюсь, и что-то с болезненной силой сжимается внутри меня, и тоскливая пыль, осевшая на душе за ночь, взлетает ввысь от торопливого движения.
Мне вспоминается второй ночной сон; сначала смутно, потом всё смелее перед моими глазами вырисовывается нечто жуткое, тихое, нечто совсем недавно напугавшее меня.
Я помню, что засыпал с клокочущим раздражением в сердце, однако, забывшись, ощущаю лишь спокойствие. Кажется, будто из души пропало всё, что прежде мутило и смущало её, и осталась лишь чистая, юная, покойная пустота.
Я стою в полумраке.
Я чувствую вокруг твёрдые предметы: дерево. Дерево, скамья. Множество скамей. Спинки, спинки, спинки. Цветное стекло. Темень. Окна нет. Я опускаю глаза на холодный деревянный пол и вижу, как сквозь доски тянется тонкий луч света. Он указывает, зовя, и я слежу за ним: он плывёт и достигает черного мешка. Но это не мешок, а полы сутаны.
Луч широко растягивается и вспыхивает ярким светом.
Действительно, сутана, всё сутана, а священника нет. Ни рук, ни лица, лишь очертание тела: голова скрыта подобием капюшона, жёсткий воротничок почти беспомощно болтается во тьме. Сутана молчит, стоя передо мной, я вижу, что она легко качается в воздухе. Полы – чуть влево, полы – чуть вправо.
Моя очищенная пустота срывается в обрыв.
Мне страшно.
Что же ты висишь? Что молчишь?
У меня дрожат руки, мне хочется схватиться за деревянную спинку позади, но тело не повинуется, заворожённо стоя перед чёрным молчаливым одеянием. Ожидание становится невыносимым; у меня получается дёрнуться в сторону, и мельком глаза я вижу, что сутана дёргается
– Спидозная собака ты, Скофилд!
кто это сказал кто это сказал
Падаю в пропасть, как Алиса, и слышу, как кричит девичий голос. Откуда он мне знаком?
Перед глазами мелькают цветастые обои, красные, белые, жёлтые, зеленые, пёстрые-пёстрые, плывут рыбы… рыбы рыбы рыбы трава и ПЛОТВА, плотва, которую я ловил с отцом на озере Пирс, когда мне было пятнадцать или восемьдесят семь, не помню, не помню… Красноперая плотва! Такой не бывает, а она всё плывёт передо мной.
Пёстрый, быстрый поток закручивается, закручивается и…
Я смотрю, как ледяная вода, закручиваясь и закручиваясь, исчезает в сливной дыре. Подставляю ладонь под воду – холодно – и на душе так же. Я ненавижу кошмары, потому что каждый мне кажется вещим.
Издательство распахивает двери, и я вплываю в него с липким ощущением, будто нынешний день с сожалением погладит меня по голове. Я не могу объяснить этого и задумчиво скольжу по холодному полу, здороваясь направо и налево.
Благодушное отстранение.
Оно не вяжется с тем, что я перепугался во сне до смерти, но странная полууверенность сжимает мне сердце и заставляет его чуточку улыбнуться.
Я даже окидываю Келли ласковым взглядом. Келли – моя помощница, девушка очень красивая, но навязчивая, слезливая и шумная. Когда она впервые ко мне прибежала, я ужаснулся тому, сколько суеты человек может внести в отдел одним своим появлением, а приглядевшись, пожал плечами и взял на полную ставку.
Теперь держу её поближе и хорошо плачу за невообразимую расторопность, честность и отличную память, порой искренне сердясь, но не слишком: Келли – маленький маячок в мире бесконечных совещаний и дедлайнов, и лишь благодаря ей я всегда с точностью знаю, на кого и почему мне сейчас следует орать.
Сейчас же, задержав на ней подобревший взгляд, я попадаю в зону риска. Она немедленно встаёт и несётся ко мне со своим жирным ежедневником.
Снова едва не плачет.
– Доброе утро! Доброе утро, сэр!
– Доброе. – Я внимательно на неё смотрю. – Что-нибудь опять случилось?
– Как спалось? Да, это кошмар, – лопочет она, едва переводя дух, – миссис Стоукс вас не застала, но просила вам сказать и так посмотрела, ну, что я вообще, вообще не могла, хотя должна была, и вот… вы пойдёте, ну, вы представляете, что ей от вас надо? Чтобы самой вызывать так, как вы думаете?
– Подожди, помолчи, Стоукс сюда приходила?
– Да.
– Лично?
– Да!
– И сказала мне зайти?
– Да, к ней зайти! Она сказала: «Пусть мистер Скофилд…»
– Злилась?
– Да нет… Нет, наверное, не знаю. Скорее волновалась. Не кричала, не требовала, но передала, что настоятельно просит вас «заглянуть»…
– Стоукс – волновалась?
– Да!
– Боже мой, – бормочу я, переводя глаза на телефон. Спустя мгновение на моих губах поигрывает лёгкая ироническая улыбка.