Шпеер
Шрифт:
— Ох, простите...Значит, не надо пианино? — огорчился Гарри. — Там ведь звуки разные. И громкость можно уменьшить, если что.
— Ну, попробуйте, — без энтузиазма сказала замученная поющим зайцем мать, покосившись на пакет с подарком.
— Держи, это тебе, — гость вложил в скрюченные руки мальчика игрушку. — Будешь музыку сочинять.
Джимми схватил инструмент, придавив пальцами сразу три клавиши.
Глаза цвета темной карамели округлились, став еще больше. Прищемив очередную клавишу, мальчик удивленно застыл, свесив голову на бок и прислушиваясь к затихающему звуку.
— Видишь, — обрадованно сказал
Г. Дж. едва успел подхватить игрушку, выскользнувшую из судорожно дернувшихся пальцев пианиста.
* * *
— Пани Шпеер, — гость неловко поерзал в кресле. — Извините, что спрашиваю такое, но... Помните, вы говорили, у вашего мужа рак? Выходит, он работал ради Джимми, и в эту историю с книгами ввязался ради Джимми... Если бы у него были деньги...
— Ой, о чем вы, Гарри, — безнадежно махнула рукой Барбара. — Знаете, что такое неоперабельный рак? Мы тут на птичьих правах, как иммигранты. Одно дело зуб бесплатно вырвать, но аденокарценому желудка лечить за спасибо никто не станет. Мы с Райнером не больно по врачам бегали. А потом, когда узнали... Уже поздно было, — нахмурилась она. — Онколог сказал, от трех месяцев до десяти, как повезет. Уже прошло девять. И... Райнер мне больше не пишет.
Г. Дж. молчал, бессмысленно водя пальцем по замысловатому кружеву лежащей на подлокотнике салфетки. Джимми сидел у окна, усердно извлекая из игрушечного инструмента нестройные звуки.
— У вас есть фотография вашего мужа... э-э... такая, чтобы были видны руки? — вдруг спросил Гарри.
— Руки? — удивилась пани Шпеер. — Это еще зачем?
Гарри замялся с ответом, но тут неловкий пианист уронил на пол инструмент и обиженно замычал, избавив бросившегося на помощь гостя от лишних объяснений.
Барбара извлекла из щербатого комода небольшой фотоальбом и протянула молодому человеку.
— Руки... — пробормотала она и вынула из кармана свитера пачку сигарет. — У него были золотые руки.
Оставив гостя изучать семейные архивы, хозяйка удалилась на веранду.
Листая альбом и то и дело натыкаясь на снимки погибшего сына Барбары, смахивающего на наивную и улыбчивую разновидность Альфреда Дугласа, Гарри, наконец, обнаружил то, что искал.
Прижимая к груди совсем маленького Джимми, с фотографии глядел типичный Альбус Дамблдор — без бороды и в кепке. Рука с растопыренными пальцами заботливо придерживала спинку ребенка. Широкая и крепкая, с некрасивыми короткими ногтями — рука работяги-автомеханика.
Барбара вернулась с веранды, окутанная запахом сигарет не менее мерзких, чем курево предсказательницы Трелони. Уперев руки в бока, хозяйка уставилась на гостя с немым вопросом в глазах.
— Ваш муж... — севшим голосом сказал Гарри, не в силах вынести пытливого взгляда. — Ваш муж...
— Умер? — почти беззвучно спросила Барбара.
Горло Г. Дж. сдавила удушающая рука.
— Да, — прошептал он. — Он на Хайгейтском кладбище. Его похоронили вместо другого человека. Очень красиво... Но... на его могиле написано «Альбус Персиваль Дамблдор».
Барбара Шпеер уронила руки и неподвижно застыла посреди комнаты, глядя на Гарри остановившимся взглядом. Потухшие глаза с сеточкой мелких морщин были совершенно сухими.
— Старая дура, — она медленно провела ладонью по лицу и опустилась в кресло. — Господи, какая дура. Чудес не бывает. И на что я надеялась?..
— Мне
— Уйдите, бога ради, — сквозь зубы сказала Барбара, закрыв глаза. — Умоляю вас. Пожалуйста, уйдите.
Сообщивший страшную весть Г. Дж. Поттер робко погладил ее по плечу, бросил взгляд на заснувшего в инвалидном кресле Джимми и тихо вышел, оставив за спиной глухое безмолвие скорби.
* * *
«Дорогой Гарри, я также приношу Вам извинения за запаздывающие ответы. К сожалению, писать чаще в настоящий момент не представляется для меня возможным.
Ваш вопрос об уживаемости людей эмоциональных и рациональных кажется слишком абстрактным, чтобы ответить на него «да» или «нет». Думаю, человек не настолько примитивно устроен, чтоб обладать только одним из этих свойств; в душе лирика порой живет рассудительный математик, в сердце математика часто скрывается робкий поэт. Разница в том, что лирик, завидев звезды в луже, тут же воспоет им хвалу, надеясь осчастливить благой вестью всех и каждого, и обидится, если кто-то не разделит его радужных восторгов. Математик, быть может, тоже видит мерцание звезд, но болтать об этом не станет — ведь ему прекрасно известно, что блеск в луже — лишь отражение мечты, иллюзия, обман чувств, не более того. В идеале, если поэт не будет докучать математику излишней восторженностью, а математик не будет занудствовать, разбивая в пух и прах лирические миражи, у такой пары есть шанс приятно дополнить друг друга. Но на месте поэта я бы не обольщался, обманывая себя романтическим сиянием — когда в лужу с чавканьем вступает чей-то грубый ботинок, брызги грязи летят в лицо, и во взмученной воде больше не остается звезд. Поверьте, это больно.
Возможно, третья книга Вас разочарует. Насколько хороша и почитаема публикой затейливая ложь любовного романа, настолько порой безрадостна и нелюбима правда обыденности. «Записки Одержимого» — страницы моего дневника более чем десятилетней давности, их публикация преследует единственную цель — выполнить некогда данное себе обещание почтить память погибшего друга. Если звезды — не те, что в луже, но над головами — будут благосклонны к издательскому дому «Хог», есть надежда, что книга выйдет из печати к Рождеству.
Ваш Р. Ш.»
— Погибшего друга? — Гарри скользнул разочарованным взглядом по тексту письма, огорченный, что не узнал ничего нового. — Мистер Келев, вы подумали то же, что и я подумал?
Что подумал затачивающий зубы тапком господин Келев, осталось покрыто мраком неизвестности.
«Вам не стоит это читать, мистер Поттер, — прозвучал в голове Г. Дж. насмешливый злодейский голос. — Ничем не лучше трудов мадемуазель Лестрейндж. Количество упоминаний фаллоса на квадратный дюйм авторского листа в два раза больше. Не хотелось бы нанести неизлечимую травму вашей природной скромности, шеф».
Затеяв с мистером Снейпом словесную перепалку о моральных ценностях, директор напрочь забыл о книге, после чего оказалось, что ему нечего сообщить Муди, кроме того, что третья книга — эротического характера. Разговор этот, накануне празднования годовщины «Хога», Гарри почти позабыл, но, сбитый с толку сравнением «Записок Одержимого» с романами Беллы, решил, что третья книга о любви мужчины и женщины, вернее, ему и в голову не пришло, что негодяй Шпеер вздумал осчастливить мир гомоэротикой.