Шторм и штиль
Шрифт:
«А может, я погорячился? — думал он. — Может быть, на первый раз надо было ограничиться строгим выговором, ну, наконец, лишить его берега? Тогда не нужно было бы докладывать в штабе, и все обошлось бы… Но нет, пусть не только Соляник, но и все на корабле зарубят себе на носу, что со мной шутки плохи. Дисциплина есть дисциплина. А на меру наказания жаловаться не разрешается!»
Курганова он не застал. Когда вышел из его приемной, наткнулся на замполита Вербенко. Этой встречи он боялся больше всего. Вербенко ответил на приветствие и сразу же спросил глуховатым голосом, глядя сквозь очки из-под тяжелых
— Пришли доложить о ЧП на корабле?
— Вы уже знаете? — не в силах скрыть удивления, спросил Баглай.
— Знаю… Встретил и Соляника и Куценького. Зайдите ко мне.
Кабинет у замполита был поменьше, чем у Курганова, и казался тесным оттого, что вдоль стен стояли шкафы с книгами. На четвертой висела огромная карта мира с разными пометками синим и красным карандашом.
— Расскажите, как это произошло.
Юрий Баглай очень волновался, поэтому его сообщение было несколько непоследовательным. Он всеми силами старался доказать, что действовал правильно. Как командир корабля, он не позволит не только таких проступков, но и самых незначительных нарушений дисциплины… Слова «командир корабля» несколько раз сорвались с его языка. Вербенко перебил его.
— Не подчеркивайте, — сказал он, морщась, как от зубной боли. — Мы все знаем, что вы — командир корабля.
Хотя я лично дал бы вам возможность более основательно подготовить себя к этой должности…
Юрий почувствовал, как сердце у него замерло, от лица отхлынула кровь. Замполит заметил его состояние, но не смягчился. Коротко покашливая, Вербенко говорил глуховатым голосом:
— Командирская власть — еще не все. Надо уметь пользоваться этой властью. Кое-кто прибегает к грубому администрированию и называет его единоначалием. Но единоначалие надо понимать правильно. Это не слепое использование власти. Его нельзя строить на эмоциональных вспышках. Оно требует вдумчивого отношения к людям, с которыми ты живешь, работаешь, ходишь в море, за которых, наконец, отвечаешь… Скажите, что вы знаете о Солянике?
— Я внимательно прочитал его анкету… Бывший монтажник-верхолаз.
— Ну вот, видите, как у вас все просто. Анкета. Бывший верхолаз. Теперь матрос. Кажется, нечего ни прибавить, ни убавить. А нам с вами надо знать не только кем он был когда-то и кто он теперь, а еще и то, каким был он когда-то и каким стал теперь. Что в нем изменилось? И как изменилось: к лучшему или к худшему? Или вы, может быть, думаете, что в человеке ничто не меняется? Нет, такого не бывает. Жизнь вносит свои коррективы и в человеческую душу, и в человеческое сознание, а отсюда — и в поведение… Давайте доискиваться, почему же происходят эти изменения. Мы с вами должны быть психологами, ведь мы имеем дело с людьми… И не подумайте, что мы с вами обязательно умнее, чем они, только потому, что у нас власть…
Он снова поднял на Юрия глаза, испытующе взглянул через очки:
— Как вы думаете, поможет Солянику ваша гауптвахта?
— В уставе есть такая мера наказания.
— Действительно, есть… Но я бы на вашем месте не с этого начал, а с откровенного разговора.
— Разговор у нас не получился.
— Почему же не получился?
— Я увидел, как он изворачивается, старается обмануть
— И тогда вы решили, что легче всего закончить разговор гауптвахтой?
— Так точно, решил… В противном случае он торжествовал бы надо мной, считая, что вокруг пальца обвел своего командира.
Вербенко долго молчал, глядя в сторону.
— И все же советую вам поговорить с ним не языком устава, а обыкновенным, человеческим. Вы многое поймете. Человек значительно сложнее, чем таблица умножения, хоть и она по своей сути гениальна… Других с собой сравнивайте. А себя — с другими. Это будет для вас хорошим самоконтролем…
Юрий вышел от Вербенко встревоженный и растерянный. Как будто ничего конкретного замполит и не сказал, а подумать есть о чем.
«Нет, Юрий Баглай, — говорил он себе, возвращаясь на корабль, — твоя флотская жизнь только начинается. Ой, будут еще на твоем пути и штормы, и штили, и снова штормы…»
9
Луны не было, она взойдет после полуночи. Поэтому мерцающие разноцветными огоньками звезды в далеком ночном небе горели ярче.
Море на горизонте сливалось с небом, глухо шумело, и в нем тоже плавали звезды. Темную бухту расцвечивали огоньки портовых суденышек, красные, зеленые, белые, они делали ее праздничной. В бухту бесшумно и медленно входил белый пассажирский пароход, ярко светились во тьме его освещенные иллюминаторы, с его палубы лилась приглушенная расстоянием музыка.
— «Россия», — сказала Поля, — она всегда в это время возвращается из рейса… Я люблю сидеть здесь и смотреть, как судно заходит в порт… Столько там людей, и у каждого свое счастье…
Юрий удивленно посмотрел на нее:
— Почему же у каждого? А может быть, среди них и несчастные есть…
— Нет несчастных. Счастье уже в том, что ты живешь, что-то делаешь, о чем-то мечтаешь…
— А разве все мечты сбываются?
— Не все, конечно. Но если есть в человеке устремленность, он счастлив. Ну, я объясню. Тот, кто сложил руки при жизни, — уже мертв. А я о живых говорю.
— А ты счастлива, Поля?
— Да, я счастлива… Но не спрашивай почему, я все равно не скажу…
Она звонко рассмеялась, и ее смех слился с тихим всплеском волны.
— Но ведь ты уже сказала, в чем счастье.
— Но это еще не все… Потом…
Он долго молчал. Так долго, что она наконец не выдержала:
— Почему ты молчишь? О чем думаешь?
— Наверное, место такое.
— Какое? — Она подняла на него удивленные глаза.
— Волшебное… Тут я каждый раз вижу тебя другой…
Они просидели на своем камне почти всю ночь. И лишь на рассвете, когда подул с моря свежий ветерок, Юрий проводил Полю домой, подождал, пока закроется за ней калитка, и медленно пошел на корабль.
10
В шесть часов, едва пронзительная боцманская дудка вспугнула ясную, прозрачную утреннюю тишину, на корабле появился посыльный из штаба и передал Юрию Баглаю приказ прибыть в восемь тридцать на совещание к Курганову.
Это удивило и слегка встревожило Юрия: Курганов обычно собирал совещание во второй половине дня, так как считал, что утренние часы должны использоваться исключительно для боевой подготовки и в это время командирский глаз крайне необходим.