Шторм и штиль
Шрифт:
— Товарищ боцман, не выписывайте мне увольнительную записку, я хочу отдать кому-нибудь свою очередь.
Для боцмана эта просьба прозвучала будто гром среди ясного неба. Соляник — и пропускает свою очередь?! Такого случая он не помнит. Иногда матрос просился на берег даже тогда, когда ему не положено было. А тут — на тебе! Что с ним стряслось?
Небаба недоверчиво взглянул в чистые глаза Соляника и спросил:
— Может, я ослышался? Ты и в самом деле не хочешь идти на берег?
— Так точно, товарищ боцман! Не хочу!
— Тогда
— Да-а… Пусть кто-нибудь другой вместо меня сходит, кому нужней… — И улыбнулся. — А то еще опять выпью…
— Ну-ну! — грозно насупил брови боцман. — Я тебе «выпью»!
А сам подумал: «Ну что ж, ему недолго. И в самом деле. Пусть лучше посидит на корабле, меньше возни будет…»
Но все же спросил:
— А Ляля? Что, черная кошка между вами пробежала?
Андрей Соляник покраснел:
— Так ведь из-за Ляли я и не хочу идти… — и загадочно улыбнулся, а в антрацитово-черных глазах его запрыгали веселые искорки.
— Гм… — пожал плечами боцман. — Ну, не хочешь — и не надо. Не заставляю.
Соляник не обманул боцмана. Когда они виделись последний раз, Ляля пообещала Андрею прийти в часть вместе с шефами — она принимала участие в концерте самодеятельности. Теперь он ждал шефов с нетерпением
Ждал и готовился к их приходу. Выгладил выходную форму, надраил ботинки и пряжку на широком флотском поясе, тщательно побрился. Вид у него был как у именинника.
А впрочем, никто на это не обратил особенного внимания. Готовилась к встрече вся команда: знали, что среди гостей наверняка будет много девушек.
Но не только сами прихорашивались: усердно мыли надстройки, палубу и борта, не жалея рук, драили поручни, иллюминаторы, дверные ручки, даже маленькие шляпки медных гвоздиков.
И когда перед обедом Юрий Баглай в сопровождении боцмана обошел корабль, заглянув во все кубрики, отсеки и на все боевые посты, он сказал коротко:
— Так держать!
… Шефы прибыли во второй половине дня. Большинство — молодые девушки и парни. С баяном, гитарами и другими музыкальными инструментами: после официальной части они должны были дать концерт.
Юрий Баглай пригласил на свой корабль представителя завкома профсоюза, двух молодых людей и двух девушек. Одна из них — миниатюрная, загоревшая до черноты, привлекла его внимание. Шла она так, будто каждый ее шаг, каждое движение говорили: «Смотрите, какая я красивая!»
Знакомясь с девушкой, Юрий взглянул ей в лицо и увидел, что глаза у нее — цвета темной морской волны, в них угадывалась безграничная и загадочная глубина.
— Ляля, — назвала она себя. Баглай улыбнулся:
— Очень приятно… А я — Юрий.
Прозвучало это непринужденно, будто они были не на военном корабле, а где-нибудь на Приморском бульваре. Но сразу же Баглай вспомнил, что он — командир корабля, лицо его стало серьезным,
Поднявшись с гостями на палубу, Юрий на миг растерялся. Одетые в нарядную выходную форму, матросы выстроились на палубе у трапа. Их лица светились приветливыми улыбками — заходите, мол, дорогие гости, мы вам очень рады!
В белом, туго накрахмаленном колпаке стоял корабельный кок с огромным караваем на блестящем подносе. За спиной кока лихо вытянулся в струнку боцман Небаба. Юрий заметил на его левом рукаве три шеврона — за три года сверхсрочной службы. Позади боцмана стояла команда.
На груди у ребят поблескивали знаки воинской доблести, и сияли они на белых форменках так цветисто, что Юрий невольно подумал: «Вот они и есть герои: в мирное время — значкисты, а на войне — орденоносцы!» И пока матросы здоровались с гостями, он внимательно, словно впервые видел, присматривался к каждому.
Вот секретарь комсомольской организации старшина мотористов Николай Лубенец. Приземистый, волосы рыжие и нос в веснушках, но плечистый, крепкий, загорелый. Бескозырка с белым чехлом сидит на голове не по уставу, лихо, набекрень, но и это ему к лицу.
А рядом — старшина гидроакустиков Кавтарадзе. Тонкие черты лица. Большие черные глаза. Поблескивает значками на груди, а на губах играет улыбка.
На что уж Куценький, старшина радистов, — маленький, невзрачный, будто ребенок среди остальных, и тот выпятил грудь, украшенную значками отличника.
Юрий Баглай ревнивым взглядом посматривал на боцмана Небабу: «Это же ты без моего ведома, не советуясь со мной, такой парад устроил! И не знаю я, ругать тебя за это или хвалить? А в общем-то, хорошо! Гости расскажут Курганову, и он будет доволен…»
Но тут внимание его приковало другое. К Солянику подошла Ляля. Нет, не подошла, а подлетела и радостно воскликнула:
— Здравствуй, Андрюша! А вот и я! Говорила же тебе…
Выходит, они — близкие знакомые… «Андрюша»! Соляник для нее — «Андрюша». Вот так-то, Юрий Баглай! Не знаешь ты своей команды, совсем не знаешь…
Однако ты — командир корабля и должен вести себя соответственно: принимать гостей, показывать, рассказывать, отвечать на вопросы, а потом, по корабельному обычаю, угостить их в своей каюте вкусным борщом и горячими макаронами по-флотски, которые с непревзойденным мастерством может приготовить только корабельный кок, «бог кулинарии».
Вечер художественной самодеятельности затянулся до отбоя. Ляля пела под аккомпанемент баяна. И как пела! Даже всегда суровый и, кажется, равнодушный ко всему, кроме служебных дел, замполит Вербенко и тот, поддавшись общему настроению, аплодировал, и его суровое лицо помолодело!