Шторм и штиль
Шрифт:
Это был вызов. Его можно было прочитать в больших черных глазах матроса. Баглаю следовало бы немедленно найти какое-то разумное решение, чтобы погасить возникшее напряжение. Но, чувствуя, что бледнеет, он воскликнул:
— Не возражать! С вами разговаривает командир корабля!
— Так точно, — согласился Андрей Соляник. — Но перед вами тоже не чучело… А краску я нечаянно… Так сам же и уберу.
И тут последовало неслыханное, невиданное на корабле. Юрий Баглай шагнул вперед и протянул руку к плечу Соляника, чтобы сорвать синий флотский воротник.
Соляник отшатнулся и хрипло, но довольно громко сказал:
— Не
Баглай смотрел на него побелевшими от гнева глазами. Оглянулся, увидел боцмана Небабу, матросов, замерших на юте и шкафутах, увидел… замполита Вербенко. Тот стоял на причале и молча наблюдал за происходившим.
Огонь в груди Баглая мгновенно погас. Он вдруг почувствовал слабость и, с трудом ворочая языком, обратился к боцману:
— Палубу убрать… Матроса Соляника оставить на две очереди без берега.
Он намеревался скомандовать: «Смирно!» — и подойти к замполиту с рапортом, но тот повернулся и ушел. И Баглай закончил уже совсем тихо:
— Команде разойтись по занятиям и работам!
В каюте Юрий Баглай схватился за голову и застонал. Каких только глупостей не натворит человек за пять — десять минут! Что же теперь делать? Что делать? Если бы хоть замполит всего этого не видел, а то ведь стоял и смотрел. Смотрел и слушал! И даже на корабль не поднялся… Ну, на корабль он, может быть, и не собирался, наверное, просто шел мимо и остановился. Но это не меняет положения. Хоть бы чучелом Соляника не назвал! Хотя бы не пытался сорвать с него матросский воротник… И как такое могло прийти в голову?!
«Но ведь и Соляник виноват. Виноват в первую очередь. Нарочно он разлил краску на палубе или нечаянно, это его дело, а матрос, да еще служащий третий год, не имеет права быть таким неповоротливым. Так можно весь корабль в свинарник превратить. Тогда уже и с меня спросят, да еще как! А то, что случилось, пусть будет наукой для всей команды. Пусть знают, что служба есть служба, и не только Солянику — никому не разрешено бесчинствовать и возражать старшему, тем более ему, командиру корабля. Все это так, но что же делать дальше? Сидеть на корабле и ждать, пока замполит Вербенко вызовет, или самому отправиться? Все равно разговора не избежать. Лучше уж самому…»
Он вышел из каюты и удивился. Корабль жил обычной повседневной трудовой жизнью. Словно ничего и не произошло… От краски на палубе не осталось и следа, Соляник стоял с тремя матросами в шлюпке, красил борта. На юте боцман Небаба учил двух молодых матросов вязать кранцы и морские узлы. Из машинного отделения доносился стук молотка, там со своими ребятами орудовал старшина машинистов Лубенец.
Всегда, когда командир сходит с корабля, вахтенный возле трапа командует: «Смирно!». На этот раз Юрий Баглай хотел сойти с корабля незамеченным. Еще издали он подал знак вахтенному, и тот лишь молча козырнул.
Баглаю казалось, что команда сейчас следит за каждым его движением и в глазах у всех — презрение.
Он долго ожидал в коридоре: у замполита Вербенко шло какое-то совещание. А когда наконец дождался, Вербенко не принял его.
Смотря в лицо Юрия тяжелым взглядом, он сказал:
— Меня больно поразило то, что я увидел и услышал сегодня утром… Но разговаривать с вами я буду не сейчас и не здесь. К семи вечера приходите ко мне домой.
— Есть, прийти домой… — растерянно ответил Юрий. Он старался
Двухэтажный корпус начсостава стоял на склоне, неподалеку от цементной стенки, возле которой швартовались корабли. Зайти в этот дом можно было только по вызову или к друзьям. Но какая же у Баглая и Вербенко дружба? Он идет к замполиту в ожидании выговора, крупных неприятностей.
Ноги еле несут его, хотя ему не терпится поскорее пережить все, что предстоит.
Дверь открыл хозяин. Глаза Вербенко смотрели на Юрия не так тяжело и испытующе, как всегда. Они были даже приветливы. Может быть, потому, что хозяину положено быть вежливым с гостем.
Комната чем-то напоминала его кабинет в штабе. Книги, книги, книги. На стеллажах, на столе и даже на подоконниках. На одной из стен — три большие фотографии. В центре — красивая женщина, толстая коса переброшена через плечо. Слева — два мальчика, старший — пионер, с ярким галстуком, младший — в матроске, на лбу ровная челка. Справа — молодой человек с тяжеловатыми веками. В нем Юрий узнал Вербенко. Набрался смелости, спросил:
— Извините, капитан третьего ранга, не вы ли это?
— Да, это я, — сказал Вербенко. Он, задумавшись, прошелся по комнате, поправил очки и повторил: — Да… Удивляетесь, почему не в форме? А у меня тогда ее еще не было. Я учительствовал. Думал, что всю жизнь буду учителем. Но сложилось иначе. Военным стал. И теперь вот этой морской формы уже никогда не сниму.
— А это… жена, семья? — осторожно спросил Юрий, припоминая, что ни разу не видел Вербенко с женой и никогда не слыхал, есть ли у него сыновья. Сыновья выросли и могли разъехаться. А жена? Может, она в соседней комнате?
— Жена… семья… — глухо произнес замполит и замолчал, меряя комнату медленными шагами.
Юрий сидел, затаив дыхание и не спуская глаз с Вербенко. По лицу замполита скользили тени пережитого горя.
Он остановился перед Юрием.
— Я был лейтенантом запаса, флотским лейтенантом. За два месяца до войны меня взяли на переподготовку. А жена с детьми была в это время в Павлограде. Она тоже учительствовала. Язык преподавала и литературу… Ну, а потом — война. Домой я уже не попал, оказался в Севастополе… А семья не успела выехать, там и осталась, в оккупации…
Он снова начал ходить. Юрий чувствовал себя неловко, ему хотелось встать, но он боялся нарушить ход мыслей Вербенко, помешать ему рассказывать.
— Конечно, я не знал, что с семьей. Я писал письма домой. Думал: освободят наши Павлоград, и жена получит все сразу… Тогда многие с фронта писали в оккупированные города и села. Такие треугольнички, без марки. Наша почта где-то хранила их и отсылала по адресу в освобожденные районы. Освободили и Павлоград, но ответа я не получил… Подвернулся случай, меня отпустили на несколько дней домой. «Домой»! — На его губах мелькнула горькая улыбка. — Приехал, а оказалось, что дома у меня уже нет. Нет и семьи — ни жены, ни детей… Фашисты заперли их в школе и заживо сожгли. За то, что семья директора школы, за то, что я и моя жена — коммунисты… Люди рассказали, что детские крики были слышны, пока не упала пылающая крыша…