Сироты
Шрифт:
Приятней слов я еще не слышал. Я тряхнул головой.
— Ну и совпадение же, что вы служили вместе с отцом капитана. И что вы курили, ну эту, «травку».
Судья вытряс в кофе сахар и стал методично его размешивать.
— Есть у уголовников поговорка. Хотя они думают, я ее не знаю.
— Сэр?
— Если правдой воли не добиться, ври напропалую.
Ах ты, хитрожопый старикан!
Так мы и сидели, попивая кофе, пока в столовую не сунулся ординарец Яковича.
— Уондер! Капитан зовет.
Я крепче вцепился в чашку.
— Давай,
Когда мы вернулись к Яковичу, он выставил судью за дверь, а сам откинулся в кресле и сложил руки под подбородком.
— Значит так, сначала про марихуану. Отец много мне рассказывал про полковника Марча. Дикки Марч был хорошим солдатом, но слишком вольно относился к приказам. Они выпивали вместе, и все же ни один из них ни разу не дотронулся до косяка.
Я заледенел. Якович уличил моего защитника во лжи и клевете на собственного отца.
— Уондер, ты знаешь, как судья Марч получил орден Почета?
Я покачал головой.
— Во время второй Афганской войны ракетой сбили транспортный вертолет. Из всей команды выжили только мой отец и Дикки Марч. Отец сломал обе ноги. Дикки Марчу — он тогда был майором — раздавило и зажало обломками руку. Вертолет загорелся. Майор Марч лопаткой перерубил размозженные ткани и здоровой рукой вытащил отца из вертолета прежде, чем тот взорвался. Потом три дня прятался от патрулей и нес отца на спине, пока их не подобрали.
Якович откинулся на спинку стула и потрогал другую рамку — голограмму хорошенькой женщины с младенцем на руках.
— Я бы все что угодно отдал за своих жену и сына, но родственникам редко приходится идти на большие жертвы. Солдатам приходится. В бою мы сражаемся не за страну, и не за веру, и даже не за родных и близких дома. Мы сражаемся за соседа, собрата по оружию. Они нам ближе любой семьи.
Во рту у меня пересохло.
— Сэр?
— Я в долгу перед Дикки Марчем. В долгу за отца. Дикки Марч мне ближе, чем семья. Если он считает, что за тебя стоит солгать, этого достаточно. Только не думай, что тебя оставили в армии, потому что желторотый офицер повелся на нелепую ложь. Ты остаешься потому, что один глубоко уважаемый мной человек считает тебя на что-то годным.
Остаюсь! Ура!
— Сэр, я стану лучшим солдатом…
— Отставить. Я каждый день слушаю, как обещают исправиться. И судья наверняка тоже. Если хочешь остаться, я занесу это происшествие в твой послужной список. Тебе никто никогда не предложит в армии хорошего места.
Ну, хуже чем курс основной подготовки уж точно не бывает. Я разомлел от счастья.
— …так мы оба опоздаем на церемонию, Уондер, — донесся до меня голос Яковича. — Я сказал «свободен»! — Он махнул рукой.
Я чуть не забыл отдать честь, прежде чем развернуться кругом. Я выпускаюсь! Худшая ошибка моей жизни остается позади!
Церемония особенно удалась, потому что судья остался смотреть. Потом,
После курса нам полагалось двухнедельное увольнение. Курсанты, в основном, разъехались по семьям. А моим самым близким человеком на земле был Мецгер.
Его база располагалась на мысе Канаверал. Поскольку пассажирские самолеты не летали, я решил мотануть туда на попутках и увязался с военным конвоем в Филадельфию.
Я ежился в тряском холодном кузове и размышлял. Размышлял о Вальтере, о судьбе мира, но больше всего — о том, какой же я идиот. Якович ведь предлагал мне спокойно уйти из армии. А я, вместо того, чтобы воспользоваться случаем, собственноручно пробился обратно — на грязную, низкооплачиваемую, опасную работу. Работу, где мне теперь не продвинуться. Ребята типа Дрюона Паркера, у которых есть родственники со связями, могут сделать себе в армии карьеру. Мне же не судьба. Чем дальше я отъезжал от Индиантауна, тем трезвее глядел на будущее.
Меня довезли до склада в Филадельфии — большого, с серым металлическим столом, за которым сидел сержант-снабженец, с автоматами с едой вдоль одной стены и несколькими кушетками — у другой. Склад пах влажным картоном. До колонны на Флориду было несколько часов.
Двое парней, лет примерно по двадцать, сидели на чемоданах. Новобранцы, призванные на курс основной подготовки в форт Индиантаун. Растрепанные, расхлябанные и развязные. Словом, вылитый я несколько месяцев назад.
Я развалился на кушетке и присмотрелся к сержанту, подсчитывавшему что-то на компьютере. Его загорелое лицо было изрыто угрями, на подбородке виднелся шрам. «Очоа», — гласила именная табличка на груди.
— Откуда будешь, сержант?
— Из Бронкса, — откликнулся он.
Обычные сержанты — это не инструктора. С ними кто хочешь может трепаться.
— А чего делаешь? — Я показал на его компьютер.
— Да вот, учет бумаге веду.
— Какой бумаге?
— Разной. Туалетной, оберточной.
— Их разве не в разных местах держать надо, а?
Он дернул плечами.
— Здесь же армия. Бумага и есть бумага.
— А нравится работа-то?
Он опять дернул плечами.
— Мне мало осталось.
До увольнения, в смысле.
— Вот уж не думал, что дослужусь до отставки, — продолжил он.
— Что так?
— Да с дисциплинарками проблемы были.
С дисциплинарными наказаниями, значит. Есть у кого поучиться!
— А за что?
— За драки в основном, по пьянке. Я поначалу на военно-морской базе служил. — Он сплюнул табачную жижу в ведро рядом со столом. — С этими «солеными» только нажрись вместе…
Тоже верно.
— И все-таки тебя повысили до сержанта.
— Армия заботится о своих.