Скорпион
Шрифт:
— Где? — спросила девушка.
Поскольку господин адвокат находился под защитой двух телохранителей, то я решил действовать стремительно и бесцеремонно. Когда он, маленький и компактный, под присмотром одного из трупоукладчиков отправился к группе молодых людей, я, приоткрыв дверцу со своей стороны, резко утопил педаль газа. И не успел никто глазом моргнуть, как адвокатишко, получив профилактический удар в лоб, был затянут в салон внедорожника. Чтобы закрепить победу, успею выстрелом продырявить колесо лимузина. На этом каскадерский трюк завершается и наш джип вылетает из ворот лечебного учреждения.
— Боже
Отвечаю: он нам нужен живехоньким, в противном случае, я бы не занимался пустыми интригами и пристрелил бы Моисеича, не отходя от пункта по приему крови. Конечно, быть может, я крепко ошибаюсь и наш знакомый всего-навсего прибыл сдать кровушку, да не верю я в такие случайные совпадения.
Между тем наш нечаянный попутчик разлепил веки и обнаружил себя в плачевном состоянии. Понятно, никому не понравится, когда тебя низвергают с пьедестала и тыкают рожей в лепеху повседневного бытия.
— Вы за это… за это ответите, — всхлипнул горбатеньким носом, не до конца осознавая, кто его стащил с пьедестала сытой и цивилизованной жизни.
— Ирвинг Моисеевич, какими судьбами, — валял ваньку. — Вот так встреча старых друзей. И Марину хорошо знаете, не так ли?
Аденоидному адвокату сделалось дурно — он покрылся испариной и попытался нести оправдательную чушь. Я предупредил, что шутки со мной не проходят и лучше будет, если он, двурушник, повинится во всех грехах.
— Я ничего не знаю, — хлюпал. — Я просто выполняю посторонние просьбы. У меня такая профессия, молодые люди.
— Моисеевич, будь проще, — отмахнулся я. — Добрый телок двух маток сосет.
— Александр, вы неправильно истолковываете мое участие…
— А вы неправильно понимаете свое положение, — и предупредил, что терпение мое не бесконечно.
— Право, я не знаю, — отвечал наш собеседник. — Вы себя ведете, как… как бандит с большой дороги.
Я рассмеялся: такие времена, любезный господин адвокат, мы вынуждены жить в предлагаемых обстоятельствах, не более того. Хотя я веду себя так, как считаю нужным вести. Это тоже моя профессия — быть самим собой. И поэтому задаю главный вопрос: причина конфликта между двумя семействами что они там не поделили? И получил обстоятельный ответ: деньги. Что ещё может быть — деньги и власть.
Мину замедленного действия под нынешнюю ситуацию заложили г.г. Тихий Семен Самойлович и Фиалко Михаил Яковлевич. На их скромные сбережения государственных чиновников, отвечающих за развитие химической промышленности страны, был воздвигнут коммерческий дом «Оргхимбанк». Чтобы не возникали кривотолки, управляющим всем банковским хозяйством был поставлен Аркаша Тихий. Дела шли в гору, банк находился в десятке самых надежных и, казалось, что никакие экономические проблемы не смогут нарушить естественное развитие выгодного дела. Ан нет! Почил в бозе уважаемый Семен Самойлович, как есть почил. Когда проводили в последний путь, выяснилось, что он оставил завещание и какое завещание! Его сын Аркаша и члены Правления взялись за головы: старик явно выжил из ума, указав, что по прошествию года после его кончины, все банковское хозяйство должно перейти под руководство господина Фиалко. При единственном непременном условии: его приемная дочь Марина
— Не так ли, девушка? — вопросил адвокат.
— Бред какой-то, — проговорила Марина. — Такого не может быть? Нет, это что-то, — всплеснула руками. — Это меня так хотят использовать?
— Родная, дело житейское, — попытался успокоить и задал очередной вопрос. — А сам Фиалко знает о завещание?
— Нет, разумеется. Хотя в последнее время о чем-то догадывается. Во всяком случае, высказал желание вернуть из банка свой пай. А пай тот, ой-ей-ей! — причмокнул от удовольствия господин Лазаревич.
Теперь все на своих делах: на полубредовое завещание можно не обращать внимания, в крайнем случае, можно отстрелить молодую невесту, а вот когда из банковского общака выбивают основу основ — денежный мешок.
— А сколько в Правлении банка человек?
— Семь человек, молодой человек, — ответил адвокат и уточнил. — Было.
Само собой разумеется, неожиданный мор напал на членов Правления. За последний год трое закончили свое тленное существование: один утонул на побережье Анталии, второй был передавлен неизвестным авто на Рублевском шоссе, а третий скончался от передозировки героином в собственной постели.
— Надеюсь, вы, Ирвинг Моисеевич, не в Правлении?
— Упаси Боже, — замахал тот ручонками. — Понимаю-понимаю на что вы намекаете.
Какие уж тут намеки. Передел собственности требует многочисленных жертв, и они есть и будут. Очевидно, господин Фиалко, тоже, кстати, член Правления, заподозрил неладное, когда с пугающей закономерностью начали поступать сообщения о несчастных случаях. Тогда он высказывает неосторожное желание выйти из дела, прихватив свою долю. Естественно, следует ответный ход. Пристрелить столь высокопоставленного чиновника хлопотно и опасно, а вот свинтить его с высокой государственной должности шантажом, чтобы потом пустить пулю в тело рядового гражданина…
— А почему в банке аккумулируют средства сексуальных, так сказать, меньшинств?
Адвокат обстоятельно отвечает, что эта такая политика, которую проводил ещё Тихий-старший. С клиентами нестандартной половой ориентации легче иметь дело, это во-первых, во-вторых, большинство из них вхожи в высший эшелон власти, и в-третьих, коллективные деньги играют консолидирующую роль и работают на идею.
— На идею? — вскинулся я. — На какую идею? На идею «Голубого братства»?
А почему бы и нет? Любая идея, даже самая завиральная, без материальной подпитки превращается в буффонадный блеф. События последних дней убедительно доказывают эту версию: Армия любовников на марше!
Тут я обращаю внимания на свою спутницу: она закрыла лицо руками и, покачиваясь, будто что-то напевает. Не детскую ли песенку про «голубой вагон», который катится в неизвестном направлении, интересуюсь я.
С девушкой истерика: она смеется, она захлебывается от смеха, у неё от смеха слезы. Я вынужден остановить машину и щадящими ударами по щекам прекращаю эту истерику.
— Мне же больно, — всхлипывает, — за что?
— Было бы за что, убил бы, — просто шучу и обращаюсь к адвокату Лазаревичу с любезнейшей просьбой: забыть наш разговор; если же его будут пытать, в смысле, расспрашивать о ЧП, лучше сказать, что ничего не помню, ничего не знаю.