Советник президента

Мальгин Андрей Викторович

– Идиллия, - заметил Сутаров.

– Да я бы не сказал. Через пару лет Надька скончалась. (Валентина вздрогнула: что-то жены у всех мрут как мухи. Она вспомнила своего бывшего супруга Сашку, неожиданно оказавшегося вдовцом).

– Да ну! А от чего же?

– Ну этого никто не знает.

– А дети?

– Момон тут же отправил их учиться в Англию. Один там прижился, другой не смог. Вернулся, поступил в военное училище в Лефортове. Там и живет сейчас в казарме, на общих правах. Будущий военный юрист.

– Какой вы однако информированный товарищ, - прищурился Болотин, внимательно глядя на прифранченного сотрудника подозрительного общественного фонда.

– Работа у меня такая, -

загадочно ответил тот.

– «Наша служба и опасна и трудна»? – уточнил Болотин.

– Ну типа того.

– Понятно. Вы знаете, мне не понравилось, как вы сейчас изложили эту всю семейную историю Сашкину. Как вы не можете понять, у человека горе было нешуточное, а вы все с каким-то юмором непонятным. Он с Надеждой был знаком с детских лет, со школы, еще тогда за ней ухаживал, а потом судьба их развела.

– Зато она не развела его с другим одноклассником – Александром Лебедкиным, которому Момон, сидя в Кремле, помог стать крупным банковским олигархом, а потом чуть не сделал московским мэром, - снова затянул свое информированный гость.

Но Болотин уже не обращался на него внимания:

– То, что крупный финансист, опытный предприниматель работает советником в администрации – что ж тут такого. Так повсюду: и в США, и везде. Ничего вредного, в мою, по крайней мере, бытность, он не посоветовал. После кризиса 1998 года, между прочим, очень энергично поработал в президентской комиссии по его преодолению…

– Ага, сам создал кризис, заработал на нем, и сам же потом преодолел. Вот молодец…

– Молодой человек, - покровительственно сказал Болотин своему собеседнику, хотя тот на вид был ненамного младше его, - вы судите о внешней стороне событий. А объективно без представителей крупного бизнеса, разумеется преданных нам представителей, - дела государственные решать ох как трудно. Между прочим, Момону с Барабовичем самую маленькую комнатку выделили на Старой площади, наискромнейшую…

– Они что же, в одной комнате сидели? Не знал, не знал, - искренне удивился информированный.

– Да, за соседними столами, причем чтоб поставить стул для посетителя, уже там просто не было места. А вы говорите, воротилы…

Замечание Болотина задело его собеседника.

– Ну просто бедная овечка ваш Момон, - вскипел тот.
– А то, что человек, активно занимающийся бизнесом, одновременно был экономическим советником главы президентской администрации, давало ему колоссальные возможности для личного обогащения. Под ним были десятки, а думаю, что и сотни фирм, причем не только российских, и он, пользуясь своим особым положением, разумеется, работал в их интересах. Вот, говорят, например, что Момон полностью контролировал всю российскую таможню.

– Ну и правильно говорят, - вяло парировал Болотин, – председателя же таможни Ванькина он порекомендовал, они однокурсники, друзья. Вот если у вас спросят: а кого б вы порекомендовали на ответственную должность? Конечно, вам на ум прежде всего пришли бы ваши знакомые. Там курс на юрфаке у Момона был еще похлеще, чем у Андрюши Брежнева в МГИМО: Джерхан Полываева, которая, например, сделала его одним из спичрайтеров президента: она писала политическую часть президентских выступлений, а Момон экономическую. Вы не знали? Вот знайте. Еще и такая польза от него была.

– Вообще-то политическую писал я, - обиделся Сутаров, - а Джерхан только редактировала…

Валентина, внимавшая этому разговору, мысленно перебирала в уме всех выбившихся в люди ее однокурсников с журфака. Кстати, их оказалось немало. Среди них был даже убитый Владислав Листьев. Но почему-то ни с кем из оставшихся в живых она не сохранила добрых отношений. Уж куда как полезным мог бы оказаться, например, влиятельнейший

пресс-секретарь московского мэра, но в студенческие годы она оскорбила его каким-то свои ксенофобским высказыванием (он имел ярко выраженную азиатскую внешность), он запомнил, и вот пожалуйста – теперь она локти кусает, прямой путь к мэру отрезан, а там столько всяких сладких благ, в мэрии в этой, гори она ясным пламенем. Некоторые пошли напрямую в бизнес. Но и они, как ни нарезала вокруг них и их жен круги Валентина, не стремились перейти на дружескую ногу. Держались на расстоянии. Однокурсницу же Поллитровскую Валентина, наоборот, упорно не желала признавать «выбившейся в люди», хотя в последние годы она сделалась знаменитостью…

– Мир, конечно, тесен, - сочла нужным вступить в разговор Валентина.
– Представляете, когда я жила в коммуналке и у меня умерла бабушка, нам понадобилось сдать бабушкину комнату, так как мы с моим тогдашним мужем (извини, Игнатий) остро нуждались в деньгах. Муж работал в «Комсомолке» и в качестве квартиранта нашел еще одного молодого сотрудника газеты –

Юмашина…. Тут Валентина сделала долгую паузу, наслаждаясь впечатлением, которое произвела на присутствующих эта фамилия.
– Тот к нам пришел, и в-общем согласился на наши условия, но соседи уперлись рогом. У Вальки Юмашина была тогда такая видуха, что они ультимативно заявили: если этот хиппарь здесь проживет хоть один день, они его сдадут в милицию, а на нас напишут заявление про нетрудовые доходы. Так что не довелось нам приютить будущего президентского зятя… Валентинин рассказ имел успех. Подняли тост за «тесен мир». И тут Болотин, которому все не давала покоя тема Момона, неожиданно обратился к Присядкину, доселе никак не принимавшему участие в общем разговоре:

– Вот представляете, Игнатий Алексеевич, вы вот тоже работаете на должности советника. На очень заметной должности работаете. И на вас обращены тысячи глаз. И каждый норовит что-нибудь предосудительное в вашей работе найти. Как-то вас опорочить, испачкать. Причем совершенно безо всякой на то причины и безо всякой для себя личной выгоды. Просто замазать грязью, и все. Я сколько лет в администрации проработал, при двух президентах, а так и не смог привыкнуть ко всему этому дерьму. А вы сами-то - как, адаптировались уже в нашей среде или еще нет? Игнатий посмотрел на него мутными глазами и выпалил: - Не могу привыкнуть, что как осень, так грязь в Москве. Неужели за столько лет трудно заасфальтировать дороги? Газоны почему-то выше проезжей части расположены, как нарочно. Неудивительно, что с них постоянно стекает грязища. Тут с громким звуком на мраморный пол упала вилка, которую неожиданно уронила хозяйка дома. И Валентина, воспользовавшись этим, встала и провозгласила, не оставляя ни малейшего зазора между высказыванием Игнатия, грохотом вилки и своим тостом: - Так выпьем же, наконец, за здоровье хозяина дома!
– Ура! – громче всех закричал Игнатий.

Как бы хотела в машине по дороге домой влепить своему безмозглому старику Валентина. Тоже мне борец за справедливость, буревестник революции. Для начала взял и назвал президента солдафоном, трудно дышится, видите ли, в стенах Кремля. «Трудно дышится - выйди на воздух, продышись». И потом – не желает слушать собеседников: Болотин ему про грязь моральную, а он буквально понимает – про грязь, что на улицах лежит. Ну не кретин? К сожаленью, высказать все это немедленно она ему не могла: теперь она опасалась говорить о таких вещах при водителе. Слава богу, он за столом не сидел, свидетелем общего разговора не был, а пережидал, как и другие шофера, на другом конце двора, у гаража. Им там хлебосольные хозяева тоже накрыли стол неслабый. Без выпивки, конечно.