Среда обитания
Шрифт:
Что-то округлое, мохнатое приподнялось над крайней дырой, и Дакар выстрелил. Прошелестел сухой треск разряда, в воздухе запахло озоном.
– …пауки, – закончил Крит. – И только что ты одного спалил.
– Не люблю пауков.
– Да, зверушки неприятные, если до лица доберутся. О прочем не беспокойся, броня защитит.
«Надо надеяться», – подумал он. То, что называлось у Крита броней, было глухим комбинезоном от подошв до шеи, кое-где усиленным щитками. Материя мягкая, эластичная, совсем не стеснявшая движений, но если резко ударить – острием ножа или ребром ладони – то в месте удара она становилась будто каменная.
Минут за сорок они добрались до камней. Похожий на палец оказался довольно высоким утесом с бугристой шершавой поверхностью; тот, который напоминал кулак, был вдвое ниже, но толще и массивней. От этих скал начиналось ущелье, петлявшее в россыпи гигантских глыб – темный и жутковатый проход, стены которого были оплетены лишайником и паутиной. Под утесом-кулаком в земле чернела овальная яма с осыпавшимися краями.
– Тоже старая нора манки, – сообщил Охотник. – В ней иногда попадается всякая дрянь. Ну, не будем рисковать…
Выдернув из пояса маленький шарик гранаты, Крит бросил ее в отверстие и втянул носом воздух. Запахло горечью.
– Вперед! Быстрее!
Они ринулись в ущелье и мчались до тех пор, пока запах не исчез. Скалы то выступали из темноты, то отскакивали назад, скрываясь под завесой мрака и лишайника, сверху что-то шелестело и пощелкивало, в бинокулярах прыгал баллон на спине Крита с торчавшим из него стволом, земля заметно опускалась, тропинка шла вниз, затем почва опять стала ровной. Крит остановился, велел отдышаться; дальше двинулись обычным шагом, огибая скалистые выступы и стараясь не приближаться к темным провалам в стенах. Ущелье стало шире, почва – мягче, в воздухе повеяло запахом влаги, и у подножий утесов стало разливаться дрожащее сияние, розовое, лиловое, фиолетовое. Совсем непохожее на свет, испускаемый мхом, – тот был неярок и спокоен, а у камней переливалось и мерцало, точно радуга над водопадом.
«Красиво!.. – подумал он, делая шаг в сторону с протоптанной дорожки. – И аромат приятный, даже опьяняющий, словно у цветка магнолии… Какая-то растительность? Не разглядеть… А совсем ведь рядом, метрах в десяти…»
Он сделал еще один шаг, еще и еще, поглядывая то на удалявшуюся спину Крита, то на мерцание красок под скалами. Кажется, там росли грибы – высокие, до пояса, на тонких ножках с прилегающими к ним шляпками, напоминавшие видом сложенный зонт. Выше этих зарослей в скалах темнели трещины, впадины и ниши, и ему почудилось, что оттуда доносятся треск и суховатое пощелкивание.
Еще пара шагов. Над грибами струились и мерцали радужные сполохи, сладкий аромат с едва заметным привкусом гнили сделался сильней. Воздух, густой и вязкий, вливался в горло, точно сироп.
Он оглянулся, позвал Охотника:
– Крит! Подожди, Крит! Что это та…
Какая-то тяжесть упала ему на плечи и голову, когти – или клешни?.. – жадно заскребли по броне, и у затылка, за тканью капюшона, разверзлась алчущая пасть. Он ее не видел, но чувствовал, как что-то пытается стиснуть череп, прорвать комбинезон, добраться до мягкого, уязвимого, полного крови и жизни. До его крови, его жизни!
Хриплый вопль сорвался с его губ.
– На землю! – оборачиваясь, рявкнул Крит. – Рожу береги, гниль подлесная!
Он упал, и тут же длинный огненный язык метнулся к нему, облизывая
– Вставай! – распорядился Охотник.
Он встал, отряхиваясь – пепел засыпал его. Пахло гарью, сияние в зарослях исчезло, и сами заросли тоже. Над выжженной землей клубился дым.
Лицо Крита было спокойным, но через мгновение он нацепил маску ярости.
– Крысиные мозги! Сказано, идти за мной, и ни шага в сторону! У тебя, инвертор, со слухом не в порядке?
– Прости, – пробормотал он, – прости… Что это было? Этот аромат, и блеск, и…
– Дурь-гриб. Действует, как оттопыровка. Ну, потом… – Крит пошевелил ногою пепел, – потом ты попался прыгуну. Тут в скалах их целая колония. Прыгают сверху, метят в шею.
– Броня…
– Если в лицо вопьется – конец. А броня… что броня… Броня защищает, пока генератор в порядке и не иссякла энергия. Здесь! – Охотник коснулся нагрудного щитка. – Сдохнет батарея, и разорвут тебя вместе с броней.
– Вот как! Я не знал.
– Теперь знаешь. Пошли!
Они двинулись в путь, петляя среди угловатых камней, спускаясь с уступа на уступ, – две крохотные мошки, ползущие в необозримых просторах кратера. Четверть часа или чуть больше он размышлял о том, естественное это образование или искусственное, и есть ли в нем какой-то смысл, кроме того, чтобы служить охотничьим заповедником для бизибоев. Но быстрая ходьба и напряжение, с которым приходилось озираться по сторонам, мешали ясности мысли. Спина Крита мерно раскачивалась перед ним, слева и справа проплывали скалы в пятнах светящихся мхов, затхлый воздух наполнял легкие, над головой висела непроницаемая тьма, и постепенно он начал ощущать, что выпадает из времени и пространства, словно человек, который находится на грани реальности и сна. Сколько часов они шли? Какой одолели путь? Он не имел об этом ни малейшего представления.
– Крит!
– Что, партнер?
– Мы долго идем?
Над браслетом Охотника вспыхнула полоска с разноцветными значками и тут же погасла.
– Двигаемся около пяти часов.
– И сколько прошли?
– До дна – три яруса, до Светлого Штрека – одиннадцать. Прошли двадцать восемь километров, а если считать по прямой, до края Ямы будет двадцать.
Он прикоснулся к обручу на запястье.
– Мне казалось, браслет здесь не работает. Ты говорил…
– Я говорил о связи с компьютером и с другими людьми, но есть автономные функции. Таймер, имя носителя, личный код, статус… Если крысы тебя сожрут с костями, а обруч выплюнут, имя твое не пропадет, Дакар!
– Не то имя, – пробормотал он, – совсем не то… Настоящее уже пропало.
Скалы расступились, отодвинулись в полумрак, дав место небольшой овальной площадке. Слева ее пересекала осыпь, груды огромных камней, перемешанных с глиной и щебнем; в самой ее середине торчал внушительный остроконечный монолит. Другие глыбы разнообразных форм и размеров, стояли и лежали по всей площадке – необтесанные, шершавые, но явно носившие след прикосновения человеческой руки. Это ощущалось не в фактуре камня, а в расположении этих плит и обелисков, на первый взгляд беспорядочном, но все же какой-то едва ощутимой аурой напоминавшем кладбище.