Сталь

Dar Anne

– Вы странная, – спустя несколько секунд вдруг произнёс старик. Я удивилась этому внезапному заключению.

– Почему?

– Не почему. Просто странная. Знаете, как настоящая человеческая любовь: настоящие люди по-настоящему любят других людей не за что-то, а просто так. Так же и Вы – странная просто так. – Прежде чем продолжить, он немного помолчал, давая мне время на переваривание услышанного. – Когда это всё началось здесь, в Германии, семь дней назад, мы с Саломеей ехали к Северному морю – это было одним из её последних желаний. Она болела туберкулёзом… – Он вновь замолчал, и та горечь, которая всё это время исходила от него, теперь стала такой же ясно ощутимой, как аромат

бьющих в нос духов. – Мой мир рухнул за год до того, как он рухнул у всех остальных. Ровно год и одну неделю я прожил в руинах своего чудесного в прошлом мира, и каждый день эти руины становились всё менее и менее различимыми. Моя жизнь исчезала, таяла вместе с жизнью Саломеи, хотя физически сам я был здоров. И всё же я умирал. Вместе с ней… – Старик глубоко вздохнул. – Мы не доехали до моря. Когда начался этот стальной хаос, нам удалось спастись бегством, чудом пробившись через заторы на дорогах, и в итоге мы оказались здесь. Этот мотель, как я узнал от его владельца, сбегающего куда-то на север, был на грани разорения, из-за чего ему даже приклеили ярлык заброшенного. Мужчина отдал нам ключи от него, попросив взамен присмотреть за ним, если, конечно, мы сможем… На кухне мы нашли совсем немного еды, от которой уже два дня как ничего не осталось.

– И что же Вы планируете делать дальше? – решила поинтересоваться я, поняв, что старый еврей в очередной раз впал в молчание.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего. – После второго “ничего” я всё поняла – знала, что он скажет дальше. – Вчера утром она не проснулась. Умерла во сне, пока я дремал у неё под боком. И я подумал, какая же это дичь: одна маленькая женщина умерла от банального туберкулёза, в то время как во всём мире прямо сейчас от страшного и неудержимого вируса погибают миллионы людей, а я намерен совершить суицид, когда вокруг меня миллиарды людей делают всё, чтобы сохранить свои жизни.

И вправду дичь.

Я едва уловимо покосилась взглядом куда-то вправо и уперлась им в стену, отделяющую наш номер от соседнего. Там, в остывшей постели, сейчас лежало остывшее тело женщины по имени Саломея Раппопорт-Каценеленбоген. Тело некогда талантливого иллюстратора детских книг, тело некогда влюбившее в себя двенадцатилетнего мальчика, но с тех пор претерпевшее столь значительные изменения, что, должно быть, сам влюблённый, смотря на него, не верил в то, что оно когда-то было иным, но вера несомненно возвращалась к нему всякий раз, когда он встречался со своим собственным отражением в зеркале. Как может выглядеть женщина, которую однажды и навсегда счёл самой прекрасной в целом мире один мужчина? Скорее всего, она самая обыкновенная. Такая, каких миллионы. Но всё равно она уникальная и совершенно неповторимая. Для одного-единственного мужчины.

– Зачем Вы рассказали мне всё это? – решила наконец спросить вслух я, потому как причина, я в этом не сомневалась, должна была быть очень весомой. Достаточно весомой, чтобы этот человек так бесстрашно затевал разговор со мной – с человеком, в руках которого пистолет, которым он может воспользоваться в любой момент.

Помедлив секунду, старик произнёс:

– Потому что мы живы, пока жива память о нас.

Я нахмурилась.

– Значит, Вы всё-таки не хотите умирать.

– Я не хочу, чтобы умерла Саломея. А так как она – это я, значит я не хочу, чтобы умер и я. Поэтому я рассказал Вам всё это. Чтобы через несколько часов, когда я умру, она продолжила жить. У вас в голове. И пока будете жить Вы, её призрак будет тоже жив. Пусть не постоянно, но он будет оживать в моменты, когда Вы будете вспоминать о нём. И если Вы повторно запечатлите мою жену в этом мире, рассказав эту историю

ещё кому-нибудь, её век, быть может, продлится ещё раз.

– И Ваш век тоже, – я наконец поняла, что делает этот человек. Он пишет предсмертную записку. Прямо у меня в голове. Адресованную никому.

…Он не опасен, потому что его уже нет.

Я поставила пистолет на предохранитель и засунула его под рубашку, воткнув его за пояс сзади.

– Перед смертью, перед сном в последнюю ночь, мы с Саломеей обсуждали случившееся с миром. Вы ведь знаете о шарлатанах, зарабатывающих деньги на криках о стоящем на пороге человечества апокалипсисе?

– Да, знаю, – запрокинув голову, я устало потерла болящие глаза большим и указательным пальцами.

– Но вот что интересно, как минимум трое из них говорили правду.

– Разве? – заинтересованно посмотрела вглубь тёмной комнаты я.

– Да. Шаман из Перу, маг из Британских островов и травница из Камчатки – все трое говорили, что мир падёт от того, что человек начнёт пожирать человека.

Я вздрогнула. Но не от слов старика о страшных предсказаниях, страшно соответствующих происходящей реальности, а от того, что моё периферическое зрение отчётливо уловило движение – рука Тристана, та самая, которая была сжата в кулак, шевельнулась. Я готова была поставить свою жизнь на кон, так непоколебимо я была уверена в том, что именно я увидела всего лишь в короткую долю секунды: его рука дрогнула!!!

– В Вашей постели лежит Блуждающий? – старик мгновенно отреагировал на моё импульсивное телодвижение.

От столь резкого, столь режущего, столь страшного вопроса внутри меня всё похолодело. Я находилась в плохо освещённой комнате в компании дёргающегося трупа и незваного гостя, пугающего меня своим присутствием не меньше, чем конвульсирующий труп. Сама фраза: “В Вашей постели лежит Блуждающий”, – звучит, если к ней внимательно прислушаться, крайне страшно. Настолько, что от неё фонит хоррором даже больше, чем от фразы: “Вас скоро попытаются съесть заживо”.

– Нет, он не Блуждающий, – сжала губы я, не в силах оторвать взгляда от вновь замершей руки трупа.

– Он мёртв?

– Да.

– Но он Вас беспокоит. – Я ничего не ответила. – Можно мне посмотреть на него?

Я хотела ответить категорическим “нет”, но почему-то вместо этого, наблюдая за тем, как старик покидает своё место и начинает приближаться к кровати, аккуратно вытащила из-за ремня пистолет и встала на ноги. Я не целилась в него, что было бы показателем категорического протеста. Я просто непрозрачно намекнула ему, что ему не стоит приближаться к той стороне кровати, на которой нахожусь я.

Подойдя к кровати с противоположной мне стороны, этот странный человек совершенно бесстрашно, в отличие от меня, нагнулся прямо к трупу. Теперь, в тёплом свете, отбрасываемом старым напольным торшером, я видела, что мрак не врал – этот мужчина и вправду постарел раньше положенного человеку времени. Скорее всего, это случилось с ним быстро – всего за одни сутки… Неужели и я потеряла сегодня свой истинный возраст? Видно ли теперь по мне, что после произошедшего с Тристаном я жива лишь на четверть?..

– Он труп, – не дождавшись от старика ни слова в течение той тягостной минуты, в которую он с вниманием рассматривал тело, я наконец выдавила болезненные слова, всё время ожидания режущие моё горло.

– Определённо точно, – уверенно кивнул тот, кто представился мне доктором, входящим в десятку лучших хирургов этой страны. От столь безапелляционно утверждённого вердикта со стороны, мне вдруг стало ещё хуже: уж лучше бы никто кроме меня не произносил подобных слов вслух и даже не думал их.