Степь в крови
Шрифт:
– Встать! – заревел Гранкин и, выхватив шашку, замахнулся на женщину.
– Следователь! – вмешался Кастырченко. – Кончайте этот фарс. Его пристрелите, а ей дайте лопату, пускай выкопает могилу и похоронит. Сама. Потом заберите у нее одежду и выкиньте ее на улицу. В ней больше нет нужды.
– Так точно. Она больше ни на что не годна.
– Со своей стороны добавлю, что вы очень неаккуратно расходуете животный материал. Но, впрочем, это ваша прерогатива, лично я в таких сомнительных удовольствиях не нуждаюсь. Сегодня еще есть мероприятия?
– На очереди двое доходяг из четвертой камеры.
– Кто такие?
– Учитель гимназии и писарь из канцелярии губернатора.
– Ладно. Еще?
– Еще женщина, жена рабочего, замешанного в заговоре анархистов, и трое кулаков за сопротивление разверстке.
– Не густо. Но хорошо. Действуйте.
Кастырченко бросил на черную, окаменевшую от крови землю недокуренную папиросу и пошел к себе. За спиной грохнул залп и раздались женский крик и перекрывающие его ругательства Гранкина.
С женой барона Таубе поступили точь-в-точь по указанию коменданта. Она вырыла могилу для мужа, столкнула его тело с простреленной кровоточащей грудью и раздробленным лицом в яму, закидала землей и легла, бессильная, на надгробном холме. Ее подняли, выволокли на улицу, сорвали с избитого, изнасилованного тела рубаху и бросили в пыль.
В Воронеж пришла гнетущая полуденная духота. По пустой пыльной дороге мимо здания ЧК проехала телега с хромоногой кобылой в упряжи. Косой рыжий крестьянин ослабил вожжи, удивленно взглянув на распластанную в грязи женщину. Но боязливо покосившись на решетчатые окна одноэтажного барака и часового на входе, покатил дальше.
Любовь Серапионовна Таубе была ни жива ни мертва. После четырех мучительных дней в камере, по щиколотку в ледяной воде, без одежды и еды, она рассчитывала на милость и скорую смерть. Она не помнила, что произошло с ее мужем и как она оказалась на дороге, но боялась поднять глаза и дышала через набившиеся в рот грязным комом волосы.
– Тпру! Стой, окаянная, – услышала она над собой.
Против входа в здание ЧК остановилась коляска. Из нее вышли двое: капитан Самсонов и его рябой ординарец. Самсонов остановился над обнаженной, со следами побоев и насилия женщиной, помедлил, переведя взгляд на часового у двери, и обратился к Петревскому:
– Посади ее в коляску и отвези ко мне домой. Вымой, одень и накорми. Дождешься меня и будешь свободен.
Самсонов еще раз взглянул на баронессу и, сжав дрогнувшие губы, поднялся на крыльцо.
– Вы рискуете быть замеченным в порочащих связях, – Кастырченко встретил вошедшего в кабинет Самсонова издевательским тоном. – Муж баронессы Таубе расстрелян, а с нее покуда никто не снимал обвинений.
– Я в ответе за свои действия.
– Глядите, капитан, как бы ваша жена не очутилась в подобном, прямо скажем, компрометирующем положении. Рыть могилу собственному мужу и отдаваться солдатне в подвале, скажу я вам, не самое благородное занятие.
– Никто не дал вам право говорить подобные вещи!
– А здесь вы заблуждаетесь. Советская рабоче-крестьянская власть дала мне право не только говорить, но и действовать. Но не огорчайтесь так, – Кастырченко усмехнулся, заметив бледность капитана, – вы знаете, что я к вам хорошо отношусь и всецело доверяю.
– Вы, товарищ комендант, переступаете грань дозволенного, – собрав волю, холодно
– О! Вы же солдат! Должны понимать, что на дворе война. И, как на всякой войне, даже в нашей армии возможны издержки и просчеты. Но мы, будьте так уверены, найдем виновных и поквитаемся с ними. Уж будьте уверены.
Кастырченко закурил и жестом пригласил капитана сесть.
– И все равно вы не имеете полномочий творить расправы над невинными. Ваша совесть…
– Что наша? Ты о чем, капитан? Нашу совесть могильные черви сожрали, пока мы вот этими руками, – Кастырченко ткнул в лицо капитану круглыми красными ладонями, – по пояс в нищете над землицей корячились. Совесть! А право нам дали наши отцы и деды, наши братья, которых вы, чертово племя, гноили столетиями в окопах и на рудниках! Я вас ненавижу! Мы вас ненавидим! И ненавидим люто! А ты, капитан, благодари, что жив и что жена и дети твои живы и сыты. И только потому, что мы милосердны, потому что мы покуда не всех вас еще перебили…
На внутреннем дворе прогремел залп.
– И вы, гады, будете служить нам и пресмыкаться перед нами до окончания века.
Побелевший Самсонов сидел неподвижно, сложив руки на столе, стараясь смотреть в глаза коменданту, но был не в силах и отводил взгляд.
– То-то же, – потушив окурок, примирительно сказал Кастырченко, – не бери в голову, капитан, у меня тоже нервы есть. Будешь верно служить, еще и наградят. Сейчас, только дай беляков разобьем, и закончим все это, – он махнул на распахнутую форточку, через которую доносились глухие удары штыков и стоны добиваемых приговоренных. – Заживем, капитан! Мир во всем мире будет! Ты, главное, верь.
– Да уж…
– А то мы ж не звери, сами все понимаем. Тяжело вам, буржуям, сразу на новый лад перестроиться, дело-то нелегкое. Но и среди вас есть честные люди, сам Владимир Ильич в вас, неблагодарных, верит. А вы вот заговоры плетете, Гражданскую войну развязали. Ну чего вам в Советской России не живется? На фабрики пошли бы работать, с простым народом, а? Но ты, капитан, я знаю, другой. Ты честный и хочешь исправиться, ведь так?
– Иначе не служил бы.
– Дело говоришь. Иначе не служил бы. Но земля, сам знаешь, горит под ногами у большевиков. Кругом враги. Белые в Сибири и на Кавказе, в Эстонии и Архангельске, зеленые, бандиты, Петлюра и Махно, Пилсудский, Маннергейм – все шавки с окраин империи лезут к Москве. Как быть, капитан?
– Наше дело не так безнадежно. Колчак отброшен, Юденич и Миллер на севере слабы, интервенция Антанты, сейчас уже очевидно, не состоится. Перед нами остается важнейшее испытание – отбить Деникина…
– А у него английские танки, добровольческие полки и казачья конница. Выстоим, капитан?
– Должны выстоять. Но армия слаба, полки деградируют, нужны подкрепления. Если бы вы поставили вопрос ребром перед Дзержинским и Троцким, то наверняка к нам бы прислушались.
– Ставлю. Каждый раз ставлю. И помощь будет, но пока нужно обходиться своими силами.