Степь в крови
Шрифт:
В кабинете Кастырченко стояла полутьма. В дорогом кожаном кресле, укрытом леопардовой шкурой, сидел сухой юноша с бегающими глазками и жидкими усами.
– Так что? Вы открыли подвал? Он заговорил? – нервно и властно спросил стоящий у окна Кастырченко.
– Иван Ефремович, я подумал, что лучше будет, если вы сами пойдете, – следователь особого отдела Гранкин, сидевший в кабинете коменданта ЧК, был человеком трусливым и обиженным жизнью. Обиду свою он вымещал сполна.
– Вы без меня хоть на что-нибудь способны?
Руководящая роль
– Иван Ефремович, дело крайне ответственное.
– Ладно, идем.
Кастырченко набросил на плечи шинель и, пропуская следователя вперед, закрыл за собой дверь кабинета на ключ.
Прямой и длинный коридор с блекло-лиловыми стенами свернул влево, в прямоугольную комнату с решетчатыми окнами во двор. Гулкая железная лестница вела вниз. Подвалы бывших продовольственных складов были огромны и витиеваты. Изгибающаяся лента тусклого света с капающих водой и нарастающих студнем стен терялась за поворотом.
Часовой у железной двери выпрямился и ударил прикладом о бетонный пол, от чего в потолке что-то вздрогнуло и захохотало. Гранкин со скрипом сдвинул стальную задвижку замка и заглянул внутрь.
– Жив? – равнодушно спросил Кастырченко.
– Вроде бы. Открывай, – приказал Гранкин.
Часовой снял с пояса связку ключей, поколебался и, выбрав в полутьме один, отворил дверь. Гранкин сделал шаг внутрь и остановился на пороге.
– Зажги свет.
Щелкнул переключатель. Высоко в стрельчатом потолке камеры загорелась лампочка, над дверью еще одна. Гранкин стоял на каменном уступе у порога, а по полу камеры высотой, должно, с локоть, разливалась вода, частью стекавшая по желобу во двор. В камере стоял обжигающий лицо холод.
– Встать! – заорал часовой.
Посередине камеры с корточек с огромным усилием поднялся человек.
– Фамилия! Звание!
Человек поднял на дверной проем разбухшие, налившиеся одутловатостью и синевой веки и едва выговорил:
– Барон Таубе. Гвардии полковник.
– Барон Таубе! – с задором воскликнул Гранкин. – Вы обвиняетесь в организации контрреволюционного заговора, борьбе с народной советской властью и отказе служить в Красной армии. Вы и ваша жена приговорены к расстрелу. Приговор будет приведен в исполнение немедленно!
Эхо ударилось о своды потолка и откатилось вниз, потонув в заливавшей пол камеры ледяной воде.
– Люба? – прошептал барон. – Ее за что?
– Выведи его, – приказал Гранкин.
Часовой бодро хлюпнул сапогами в воду, взял арестанта под локоть и вывел в коридор. Проходя мимо Кастырченко, барон поднял глаза, и впервые в них родилось ясное живое чувство. Эта была ненависть.
– Во двор, – приказал Гранкин.
Барон, часовой с занесенным для удара прикладом винтовки,
Расположенное покоем здание бывших складов в дальней своей части было наглухо перекрыто каменной стеной высотой в два человеческих роста. За нею росли тополя и стояли нищие хибары городских окраин, а у самого подножия была черная окаменелая земля. Барона поволокли к стене и бросили.
– Распнем?
Кастырченко удивленно посмотрел на Гранкина и пожал плечами.
– Он все ж не священномученик. Так, я думаю, в расход.
– Как прикажете. О жене я уже распорядился.
– Вы ее обработали?
– Как водится-с, – злорадно заржал Гранкин. – Чуть не всем отделом уговаривали, а она все ж в никакую. Стерва попалась изрядная, до последнего упрямилась. Но потом, конечно, обмякла.
Гранкин открыл рот с червленными гноем зубами и оскалился.
– Но будет. Ваши подвиги мне неинтересны, – Кастырченко озабоченно оглянулся. – Вы ее одели хоть?
– Так, во что пришлось. Старое-то изорвалось все.
Клепаная железная дверь в подвал распахнулась, неприятно и громко ударила по стене. На землю ступила белая в серых струпьях и кровоподтеках женская нога. Тело женщины покрывала ночная рубаха, разорванная на спине и едва закрывавшая грудь. Женщина была растрепана, с порванным ртом и запекшейся кровью на губах и подбородке. Она смотрела в землю и шла, подталкиваемая сзади прикладами двух сторожей.
Кастырченко закурил. Женщину довели до стены. Таубе с усилием повернул голову и встретился с ней глазами. Это была его жена.
– Гражданин и гражданка Таубе! Именем революционной рабоче-крестьянской власти объявляем, что вы приговорены к смертной казни через расстрел за контрреволюционную деятельность и отказ подчиниться декретам Советской республики. Приговор будет приведен в исполнение немедленно! Вам есть что сказать?
Таубе, смотревший все время в глаза жены, плакал. Сдавленные челюсти и желваки на ввалившихся щеках затряслись от нервного напряжения. Глаза блеснули злобой и отчаянием. Сделав над собой усилие, он протянул жене руку. Она взяла его ладонь, но, не в силах смотреть ему в глаза, опустила голову.
– Ты не виновата, прости меня, – прошептал барон.
– Вам есть что сказать?! – прокричал Гранкин. – Учтите, что чистосердечное признание облегчит вашу участь. Если вы выдадите ваших сообщников, то приговор в отношении вашей жены будет изменен!
– Прошу, не надо, – она подняла на него глаза. – Я не хочу жить.
– Так вам есть что сказать?! Нет? В таком случае!.. Пли!
В приговоренных выстрелили из четырех винтовок. Пули пролетели выше голов, кроша кирпич. Баронесса охнула и упала на колени.