Степь в крови
Шрифт:
– Один? – спросил Аваддон.
– Вроде…
В дом ворвались остальные спутники Аваддона и выволокли наружу связанного бледного человека.
– За комодом, сучий потрох, прятался с обрезом, но мы его ловко… гад, – слуга пнул связанного в бок.
– Но! Хватит! Проверьте избу, детей и этих, – Аваддон указал на хозяев дома, – в хлев и сторожить – чтоб звуку не подали. Лошадей убрать, ужинать и выставить караул. А этого господина привести в чувство. Лично буду допрашивать.
В горницу, отодвинув тряпичную занавесь, выглядывал мальчик. Казалось, он был восхищен мужеством пришельцев и совсем не боялся. Аваддон прошел в глубь комнаты
– Предлагаю вам, милостивый государь, побеседовать с нами. Молчание, к несчастью, обрекает вас на незавидный удел, – Аваддон оглянулся и внимательно осмотрел пленника. – Вы ранены?
Действительно, мужчина прижимал локоть к боку, а бледность лица и судорожное подергивание тонких губ выдавали его муки.
– Осмотри, – приказал Аваддон.
Слуга, стоявший за спиной пленника, распахнул полы шинели и приподнял залитую кровью рубаху.
– Огнестрельная, – сказал слуга, – много крови… помрет, поди.
Раненый качнулся и, теряя сознание, повалился с лавки. Но его подхватили под руки и привели в чувство.
– Вы кто? – спросил Аваддон. – Почему скрываетесь от белых? Мы свои, большевики, вы можете говорить.
Но пленник или не понимал слов Аваддона, или за нестерпимой мукой не имел сил отвечать. Он бродил пустым взглядом по пыльным, заросшим паутиною стенам избы и молчал.
– Хозяин, – в горницу вошел один из спутников Аваддона, – я обыскал чулан. Все залито кровью. Но вот что я нашел под тюфяком.
Аваддон взял из его рук запачканный кровью конверт и приказал:
– Унесите этого и перевяжите. Если придет в чувство и сможет говорить, дайте мне знать.
Слуги подняли пленника с лавки и, поддерживая за плечи, повели в чулан.
Аваддон разорвал конверт. Внутри была четвертина листа писчей бумаги, испещренная ровными печатными буквами:
«Начальнику штаба Донской армии генералу Кельчевскому. Ваше превосходительство! Пусть эта записка родит у вас сомнения. Вы лично сможете разрешить их, проверив факты. Моя фамилия Самсонов, я капитан Генерального штаба Императорской России. На данный момент я занимаю должность начальника штаба 8-й армии красных, стоящей против Вас.
Сущность моего обращения состоит в следующем. Я служу в Красной армии по принуждению, под угрозой расстрела моей семьи. Командующий 8-й армией Фомин тяжело болен, вследствие чего в моих руках сосредоточены все нити управления войсками. Я нахожусь под пристальным контролем органов ЧК, но обладаю должным авторитетом и опытом штабной работы, в связи с чем имею большую долю самостоятельности в принятии тактических решений. Всецело ратуя за победу Белого движения и желая помочь освобождению России от большевиков, я посылаю к Вам гвардии подполковника князя Всеволода Мещерского для координации наших усилий…»
В комнату вошел слуга.
– Он умер.
– Несчастный князь, – задумчиво проронил Аваддон, – но дело его живет.
– Теперь вы понимаете, о чем идет речь и что стоит на кону?
Зетлинг встал с кресла и взял из рук Аваддона письмо капитана Самсонова.
– Вы его никому не показывали?
–
– Если Самсонов сумеет так расположить войска, чтобы сделать их предельно уязвимыми…
– Проигрывать битвы несравненно проще, нежели выигрывать их.
Часть 2
Капитан Самсонов
Глава первая, в которой Воронеж согревается от зимней стужи
Капитан Сергей Ильич Самсонов был человеком глубочайшей внутренней решимости. Он верил в честь, доблесть и милосердие. Вера эта была религиозной и непоколебимой. Всякое противоречие, встречаемое на пути, отвергалось тотчас как злое искушение недостойных людей. Капитан был горд своей верой, граничащей с фанатизмом, и почитал ее исключительным достоинством немногочисленной когорты избранных.
Но жизнь была далеко не так категорична, как воображал себе Самсонов. Обыденность ее угнетала его юношеские мечтания о ярком и смелом подвиге. Армейская рутина, неудачи войны, наконец, несложившаяся семейная жизнь притупили остроту чувств капитана. Он смирился и лишь втайне лелеял надежду на возвращение азарта своей юности.
Капитан Самсонов был мужчина среднего роста, чернявый, с невыдающейся внешностью. Закончив училище и отслужив положенное в действующей армии, он поступил в Академию Генерального штаба, но окончить ее не успел из-за разразившейся революции. Капитан разделил учесть академии, чуть не в полном составе попавшей в руки большевиков. Зима семнадцатого-восемнадцатого годов была жуткой. Неприкаянные и умирающие от голода офицеры и их семьи вынуждены были перебиваться в Петрограде случайной работой. Капитан Самсонов колол дрова, сбывал мешочникам краденые из дворянских усадеб вещи, устроился в бригаду водопроводчиков, но сумел выжить и прокормить жену и двух дочерей.
Время шло. В стране разгоралась Гражданская война. И к капитану одним утром пришла мобилизационная команда. Самсонова увели, а его жену, дочерей и весь их нехитрый скарб переписали. В ЧК капитану объяснили, что у него есть два пути. Первый заключается в поступлении на службу в Красную рабоче-крестьянскую армию, и этот путь гарантирует пропитание его семье и защиту от карательных органов. С другой стороны, капитан мог отказаться. Но тогда его б расстреляли, жену отправили в лагерь на принудительные работы, а дочерей в приют на перевоспитание. Капитан выбрал жизнь.
Служба в Красной армии на первых порах была скучна и гадка Самсонову. За ним, как и за другими военспецами, шпионили красные командиры, чекисты и солдаты. Им не доверяли, их боялись, но обойтись без них не могли. Самсонова раздражала непроходимая тупость командного состава, всех этих выскочек из батраков в командармы. Его возмущало, что победы, являвшиеся исключительной заслугой военных специалистов, приписывались комиссарам с пышными усами и свинячьими глазками.
Самсонов почитал себя обиженным. И немалую долю вины он возлагал на старую власть, на царя, на Временное правительство, на Корнилова, бросивших его так легкомысленно в лапы большевизма. Потому Самсонов не был сторонником Белого дела. Он даже испытывал некоторую ревность к своим бывшим соратникам, оказавшимся по ту сторону фронта. Но процесс духовного возрождения был неумолим, и с каждым днем Самсонов все явственнее осознавал совершенную им измену. Ненависть к большевизму и страх перед разнузданной толпой росли. И в один момент капитан переломил себя…