Степь в крови

Булатов Глеб

– Вы знакомы с ним?

– Больше, – Аваддон самодовольно улыбнулся. – Именно я вовлек полковника в это грязное дельце. Позднее я в этом раскаялся, но сделал это слишком открыто и опрометчиво. Не доверяйте людям, милейший Дмитрий Родионович, особенно друзьям, их предательство самое болезненное.

– В таком случае, быть может, вы ответите мне на вопрос, который категорически отказался обсуждать ваш ныне покойный друг?

– Пожалуйста.

– Для чего высокопоставленному офицеру, ближайшему сотруднику Корнилова и Деникина, не испытывающему денежных затруднений, не склонному к большевизму, участвовать в этой грязной истории? Для чего обрекать на гибель своих товарищей

и рисковать всем своим благополучием?

– Э, мой идеалистический друг, – Аваддон злорадно оскалился, – предатели – это самые успешные люди. Человеку всегда мало! А когда он достигает своего предела, то видит корни неудач не в собственной ограниченности, но в злой воле недоброжелателей. Так мыслил и Вершинский. Он затеял собственную игру, рассчитывая маневрировать и сталкивать лбами врагов. Но игра эта оказалась ему не по силам. Вершинский противостоял влиянию генерала Врангеля. Врангель настаивал на выборе Царицынского направления и соединения с Колчаком в качестве стратегической первостепенной задачи. Вершинский же с группой генералов выдвигал идею движения напрямую к Москве. В конечном итоге спор этот перешел в плоскость личного противостояния в борьбе за власть над армией. Врангель человек спесивый и честолюбец. В определенный момент ему удалось склонить чашу весов на свою сторону, и Деникин написал пресловутое письмо Колчаку со стратегическим планом военных действий на весенне-летнюю кампанию девятнадцатого года. Но вмешательство полковника Вершинского и нашего общего бывшего друга Никанора спутало все карты.

– Как примитивно…

– Зло всегда примитивно, но оттого и эффективно, – порадовавшись каламбуру, Аваддон улыбнулся. Но застывшая на его губах улыбка превратилась в мертвый звериный оскал. – Теперь наступать на Волгу бессмысленно. Колчак отброшен к Уфе. Если Сибирь падет, Белое движение будет обречено. Большевики, надо отдать должное Троцкому, умело приспосабливаются к условиям Гражданской войны. Они отказались от партизанщины и принципа революционной войны. Красная армия становится все более дисциплинированной и боеспособной. Дело портят выскочки-командармы из бывших дворников и слесарей. Но за каждым таким крикливым и пьяным пройдохой стоит военспец. Парадокс, но большевистскую армию создают бывшие царские офицеры. Смелое решение большевиков. Оно несет сколько выгод, столько и угроз. Офицеры попадают в Красную армию отнюдь не добровольно. Они вынуждены служить по мобилизации под угрозой голода и расправы над близкими. Страх – ненадежный инструмент управления. Всегда найдется кто-то, кто сумеет перешагнуть через инстинкт.

– Нет сомнений, что среди офицеров, пошедших на службу к большевикам, мало истинных коммунистов. Они действуют под страхом и безынициативно. Но над каждым из них висит угроза ареста и чрезвычайки. Большевики умело пользуются живым материалом.

– Все верно, – Аваддон долил в свою чашку кипяток из кофейника, – но я хочу рассказать вам о другом. В современных условиях у Деникина не остается альтернативы. Он вынужден сосредоточить все свои силы на одном направлении. Только быстрое и решительное наступление на Москву способно остановить продвижение большевиков в Сибирь и переломить ход войны. Путь на Москву заслоняет 8-я армия красных. Это, пожалуй, их самое боеспособное, блестяще укомплектованное, великолепно оснащенное соединение. А учитывая колоссальные резервы и мобилизационные возможности центральных регионов страны, 8-я армия практически непобедима. Практически.

Аваддон встал, подбросил дров в затухающий камин и потрепал собаку за ухо.

– Непобедимых нет.

– Вы правы. И нет более уязвимых, чем те, которые мнят себя непобедимыми. Большевистское

командование уверено в 8-й армии и смело перебрасывает резервы на восток, стремясь быстрее покончить с Колчаком, – Аваддон оперся кулаками на стол, подавшись вперед и в упор смотря на Зетлинга. – После отстранения от командования группой я должен был поехать на встречу с Троцким. Мы виделись в Коломне. На обратном пути я был проездом в Воронеже, где размещается штаб 8-й армии. Здесь я узнал, что ее командующий тяжело болен и находится при смерти и что всем руководит некий капитан Самсонов, в прошлом офицер Генерального штаба. Я с ним не знаком. Но часто бывает, что пустяковое известие из прошлого с течением времени приобретает огромное значение, – Аваддон выпрямился в полный рост и расправил сутулые плечи. – Сейчас я расскажу вам то, ради чего позвал сюда. А после вы сами решите, как относиться к сказанному мной и перспективе нашего сотрудничества.

– Я вас внимательно слушаю.

– Через три дня пути, когда мой отряд благополучно преодолел фронт и находился в ближайших тылах белых, мы зашли на ночлег в одну деревню…

* * *

Смеркалось. Снег сошел с дорог и полей, но еще лежал грязными серыми шапками в ложбинах и перелесках. Отряд из пяти человек въехал на край деревни. Из-за низкого забора первой к дороге избы путников встретил заливистый лай собаки. По жесту Аваддона отряд остановился, один из всадников спешился и вошел в калитку. Навстречу ему из избы вышла баба с дитем на руках, за ней в дверном проеме показался хозяин двора.

– Чаго? – послышался раздраженный мужской голос. – В деревне-то? А черт его знат! Днем еще беляки стояли, а сейчас кто его знат-то? Никакого порядку!

Аваддон спешился и, знаком приказав отряду сойти с дороги, вошел во двор. Стоявший на крыльце крестьянин был невысок и сутул, с растрепанной бородой, в рубахе и солдатских сапогах.

– Что, говоришь, в деревне белые? – повелительно спросил Аваддон.

– Говорю, что не знаю, барин, – поклонившись, ответил мужчина. – Вчерась были. А сегодня баба моя поутру хаживала-то к земскому дохтуру и видала одного вроде. Да все ж баба, чаго ей верить-то.

– А зачем к доктору? – спросил Аваддон и, обойдя крестьянина, поднялся на крыльцо.

– Так дочка захворала… А вам, барин, лучше к Фокину, это каменный дом, туда, – мужик забеспокоился и попытался преградить Аваддону дорогу в избу.

– Так там белые, а нам на ночлег только, – сказал Аваддон, отстраняя ставшего на пути хозяина.

– Тесно у меня, барин, больно тесно. Детей невпроворот нажили, галдят все, шумно и грязно. Поезжай, барин, к Фокиным, сделай милость.

– Э! Ты! Пошел прочь! – окликнул упрямого мужика до сих пор почтительно стоявший в стороне слуга Аваддона.

Он выхватил наган и пригрозил им мужику.

– Сюда иди! – рявкнул слуга и, ухватив опешившего крестьянина за ворот, стащил с крыльца и бросил на землю.

– Не ходи, барин! Богом прошу, не ходи! – закричал мужик.

Оставив младенца девочке с большими испуганными глазами, на выручку мужу ринулась крестьянка.

– Стой, окаянный! – заголосила она. – Лиходей проклятый! Чтоб тебе!

Баба толкнула слугу кулаками в грудь и загородила мужа своей широкой вялой грудью.

– Кормильца разбойники лишают!

– Замолчи ты, – прорычал слуга.

Испугавшись животной злобы на его лице, баба замолчала.

– Проверь, – приказал Аваддон.

– Петруха, со мной.

Двое вошли в избу. Тотчас за дверью прогремел ружейный выстрел и раздался грохот падающей мебели. На крыльцо выбежал Петруха, ладонью зажимая простреленную руку.

– Там, черт, притаился!