Степь в крови
Шрифт:
В волнении встав из-за стола, Самсонов подошел к окну, выходящему на задворки воронежских переулков. Верхняя губа его тряслась от возбуждения и острой внутренней борьбы. Лоб покрылся испариной. Самсонов резко повернулся на каблуках и смял лист бумаги. Он принял решение.
В Воронеже стоял пасмурный вьюжный февраль. Капитан Самсонов за без малого год своей службы у большевиков достиг карьерных высот. Он занимал пост начальника штаба 8-й армии. Идейный большевик командарм Фомин чрезвычайно бурно воспринял успехи революции и вследствие подрыва душевных и физических сил организма к началу девятнадцатого года самоустранился от командования.
Ремесленные кварталы Воронежа, открывавшиеся из окон кабинета Самсонова, были занесены снегом, тяжелыми шапками нависавшим на крышах и заборах. Бескрайность серых домиков и белых линий укатанных улиц перемежалась чуть не до линии горизонта и разрывалась вздыбленными к затянутому тучами небу заводскими трубами за черными бараками вдоль железнодорожных путей.
Улицы были пусты. Город изнывал от лютой зимы, от голода и необустроенности. Жители частью бежали, частью перемерли, были забраны в солдаты или сгинули в подвалах ЧК. На заднем дворе штаба армии коптил броневик. Подле него переминались с ноги на ногу, курили и невесть с чего начинали вдруг хохотать матросы в черных бушлатах. Их прислали из Петрограда для поддержки дисциплины и воодушевления несознательных товарищей. Днем матросы слонялись по штабу и его окрестностям, грозно зыркали на военспецов да перешучивались с машинистками. Предметом их особой заботы были броневики. Эти машины до Октября находились в составе английского дивизиона на Северном фронте. В августе Корнилов безуспешно просил Керенского ввести их в столицу. После прихода к власти большевики конфисковали машины. Механики и офицеры сгинули, и теперь матросы должны были наладить броневики и бросить их против Донской армии, наступающей на Тамбов.
По ночам матросы устраивали оргии. За полуночь пьяной озверелой толпой вываливались из отведенной им казармы и шли громить и насиловать. Они заранее выбирали дом, в темноте окружали его и устраивали свои потешные игры. Бывало, поджигали дом с четырех сторон, а всех выбегающих в ужасе жителей хватали, бросали в снег и забивали прикладами. Или еще хуже, отгоняли кричащих, взывающих о милости женщин прочь от мужей и детей, лежащих на пушистом, искрящемся в зареве пожара снегу с размозженными головами, и насиловали… А утром они ходили понурые, еще не отрезвевшие и злые.
Самсонову было грустно. Нет, капитан не боялся сделанного выбора. Он ясно понимал, что любая ошибка, и он погибнет, а вместе с ним погибнут его чахоточная, истощенная жена и дочки. Но капитан думал, что раз гибнут все эти люди за окном, то почему он должен выживать за их счет. Это было бы бессовестно.
Самсонов уложил разбросанные по столу бумаги в папку, спрятал ее в ящик, погасил керосиновую лампу и вышел, заперев за собой дверь. Коридор штаба тускнел в ранних зимних сумерках. Бледно-желтые стены стали серы, часовой у лестницы дремал. Самсонов спустился вниз и, не обращая внимания на взгляды матросов за спиной и злой смех, вышел в город.
Под ногами хрустел снег. Укатанные переулки с отвалами сугробов у черных кривых заборов разбегались в стороны, петляли, опоясывая без
На стук вышел хозяин, пропустил Самсонова внутрь и, оглядев пустую сумеречную улицу, вошел следом. Внутри пахло горелой едой, черемухой и сырой хвоей. Обстановка была простая, без изысков. Было холодно.
– Дрова сырые, да и те насилу выменял, – пожаловался хозяин. – Но проходите, не раздевайтесь, в комнате у меня керосинка и чай.
Хозяин был высок ростом, худощав, с предостерегающей надменностью в манерах и речи. На плечи поверх летней походной формы была накинута шинель с вырванными клочьями погонами.
В комнате было теплее. Самсонов погрел руки над примусом, растер щеки и сел в кресло с бежевой облупившейся обивкой. Хозяин налил в чашку чего-то блеклого и мутного и протянул гостю.
– Не чай, конечно, но согревает.
Самсонов сделал глоток, обжегся и поставил чашку на пол.
– Всеволод, я думал о нашем плане. Он небезупречен и предполагает огромный риск для нас с вами. Вы знаете, что в Петрограде у меня семья, что за мной ведется пристальное наблюдение. Я здесь враг и пленник, поставленный у руля корабля. Но стоит мне совершить неосторожное движение, стоит кораблю дать крен, как моя судьба будет решена.
– Риск велик. Но рискуете не только вы. Я также здесь, и я хочу драться, – Всеволод говорил зло, сжав тонкие губы. – Драться в честном бою бесполезно. Эту гидру нужно задушить, но сделать это можно только сев ей на шею. Если мы сейчас испугаемся, промедлим, нам это никогда не простится!
– Вы молодец, – грустно сказал Самсонов. – Но, как видите, и я не отказываюсь от задумки. Хочу лишь взвесить обстоятельства и действовать не опрометью, но ясно представляя себе последствия. Осторожность и трусость – разные вещи. Не будьте слепы и не путайте их.
– Вы заботитесь о семье? – нетерпеливо перебил Всеволод. – Я понимаю это. Но поймите и вы! Ваша семья находится в Петрограде. Чтобы вызволить ее, необходимы мужество и немалая доля везения. Положим, я бы сумел сделать это. Но что дальше? Кто тогда донесет до белых наше предложение?
– Мы можем привлечь еще кого-нибудь, – с обреченностью в голосе сказал Самсонов.
– Вы хорошо знаете, что это невозможно. Лично я никому не могу доверять в городе. Малейшая оплошность, и мы погубим себя, вашу семью и вообще все дело!
– Не горячитесь так. Вы знаете, что я разделяю вашу точку зрения. Но поймите чувства отца. Я не могу представить, чтобы по моей вине расстреляли моих дочерей. Это слишком больно.
Всеволод встал, набросил на плечи шинель и вплотную подошел к Самсонову.
– Вы можете отказаться, – в упор, смотря сверху вниз, стальным голосом произнес Всеволод. – Я вас не виню.
– Нет, я не откажусь. Я все для себя решил, – Самсонов вынул из-за подкладки конверт и протянул его Всеволоду. – Вот, прочитайте.