Стигматы
Шрифт:
Женщина в черном капюшоне и рясе опустилась на колени позади него. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, затем сделала то же самое с Фабрицией.
— Доброй ночи, милые, — прошептала она. — Dieu vos benesiga — да благословит вас Бог!
Ансельм не пошевелился и не ответил. Фигура в темной рясе снова скрылась в тени.
— Никогда не понимал эту женщину, — сказал он и повернулся к стене.
LXXX
В скале, выходящей на ущелье, прямо под восточной стеной,
Филипп приказал обмотать копыта лошадей мешковиной, чтобы заглушить звук. Внезапность была их единственным преимуществом. Крозатс будут ожидать любую вылазку из главных ворот, а не с востока.
Раймон сказал ему, что вдоль ущелья, почти невидимая под стенами крепости, вьется узкая тропа.
— Туда даже козы не ходят, — сказал он. — Факелы использовать не сможете, но вас будет вести полная луна. Старайся не смотреть вниз. — Он высоко поднял факел над головой и повел их ко входу в туннель. — Я все еще не понимаю, почему ты так рискуешь своей шеей, — сказал Раймон. — Это не твоя война.
— Они сделали ее моей.
Раймон пожелал ему удачи. Филипп кивнул и вывел пальфрея, которого ему дали, из пещеры, ища тропу. Конь упирался, пылающий факел делал его пугливым. Он крепко держал поводья.
Ночь была ясной; луна, словно свежеотчеканенная серебряная монета, отражалась в реке далеко внизу. Лошадь поскользнулась на рыхлом камне и забилась, пытаясь устоять. Он даже не услышал, как камень ударился о дно. «Должно быть, мы на выступе», — подумал он и, несмотря на слова Раймона, рискнул бросить быстрый взгляд вниз и ничего не увидел.
Наконец он достиг более ровной земли, поднял глаза и увидел часового на высоком барбакане, его пика вырисовывалась силуэтом на фоне ночного неба.
Он дождался, пока остальная часть его отряда догонит его. Никто не сорвался в пропасть; пока все шло хорошо. Они сели на лошадей и шагом направились к лагерю крестоносцев.
При лунном свете он видел требушет; впрочем, он нашел бы его и с завязанными глазами, наблюдая за ним целыми днями, как тот обрушивал на них снаряд за снарядом, пока он стоял, сжав кулаки, на парапетах. Он знал его размер и положение так же хорошо, как собственную руку.
Но он нашел бы его и так; ублюдки, работавшие на нем, трудились и ночью, и днем, так что их пост был хорошо освещен факелами; у них даже был уютный костер, чтобы согреться в эти первые холодные осенние ночи. «Им нравится воевать с другими, — подумал он, — потому что они считают себя в безопасности от всякого возмездия. Посмотрим теперь, как им понравится война, которую принесли к ним».
Он хотел пустить коня вскачь, но земля была неровной и опасной, и он планировал перейти на галоп лишь на последних ста шагах.
Он надеялся, что удача их не покинет.
Но она покинула.
*
Часовых не было, по крайней мере, с этой стороны лагеря. Но один из крозатс выбрался из-под своего одеяла, чтобы справить нужду, и когда они взобрались на небольшой холм, то наткнулись прямо на него, сонно покачивающегося, направляя свою струю на небольшой куст. Филипп пришпорил коня, чтобы заставить его замолчать, прежде чем он успеет поднять тревогу, но было уже поздно. Мужчина успел издать один пронзительный крик, прежде чем он его зарубил.
Ничего не оставалось, как начать атаку. Но они были слишком далеко, и к тому времени, как они добрались до требушета, инженеры уже разбежались. Нескольких они зарубили, но недостаточно; остальные скрылись в темноте.
Одни его воины рубили требушет топорами, другие, с корзинами, уже спешились и запихивали солому под машину. Третий облил солому маслом и поджег ее одним из факелов самих крозатс.
— Гори! — крикнул один из шевалье. — Гори, гори, гори!
Лагерь взорвался тревогой: затрубили трубы, загремели барабаны, раздались крики. Филипп знал: в свете пламени они станут легкой мишенью, поэтому он приказал своим людям отступить и ждать контратаки из тени. Бежать было еще рано. Нужно было помешать крестоносцам потушить пламя, прежде чем оно как следует разгорится.
Первые крестоносцы бросились к ним, на ходу натягивая доспехи, и Филипп со своими шевалье вылетел из темноты и изрубил их. Но теперь из лагеря хлынуло слишком много врагов. Они были повсюду — впереди, вокруг и позади, пытаясь стащить их с лошадей.
Филипп яростно рубил мечом. И почему, черт возьми, это сухое дерево так долго не занимается после такого долгого лета?
Кто-то схватил его коня за узду, он рубанул мечом вниз, и человек с криком исчез под копытами. Но рядом он увидел, как еще одного его шевалье стащили с седла, а затем и другого.
Сноп искр взвился над требушетом. Внезапно он весь заполыхал. «И хорошо, — подумал он, — потому что нам пора убираться отсюда». Он развернул коня и подал знак своим людям следовать за ним. На них хлынула новая волна крозатс. Оставалась лишь одна последняя карта.
Он поднял меч.
— Врата открыты! — прокричал он им. — За мной! За Бога и де Монфора!
И крестоносцы с ревом последовали за ним, когда он галопом пронесся прямо сквозь их ряды к Монтайе.
*
Он гнал своего пальфрея так быстро, как только осмеливался по пересеченной местности, и остановился лишь в тени крепостных стен. Он обернулся в седле. С ним осталась лишь жалкая горстка всадников. Ждать было нельзя. Крестоносцы неслись за ними, думая, что это атака на ворота.
Он повел уцелевшую кавалерию к скалам, теряя преследователей в темноте. Затем приказал спешиться, и остаток пути по осыпающейся тропе они вели лошадей в поводу, возвращаясь к пещере. Раймон и его люди ждали их.