Стриптиз
Шрифт:
— Олег, пожалуйста, я не хочу, — пальцы рук сводит, я не могу шевелить им. Сама я леденею. Жмусь к Ольшанскому, как костру, что отогреет. А он обнимает. Руками цепляет, обводит, проходит по коже.
— Я, — выделяет. И душу вынимает через поры, — хочу знать. Мне нужно, понимаешь?
Киваю.
Слезы беззвучным градом бьют по щекам. Они такие же холодные, как и вся я. Льдинки. Маленькие, сверкающие и царапающие.
Руками упираюсь в его грудь. Сердце чувствую ладонью. Колотится так, что выбивает мою руку.
— Он сделал тебе больно? — яд в каждом слове.
— Нет. Только я сама. Себе.
Отхожу к окну. Кутаюсь в свои руки, обвиваю ими плечи. Колотит и морозит, словно я в бреду. Температура тела поднимается до критической отметки, и меня бросает в жар, его догоняет озноб. И сносит с ног, бьет своими невидимыми пощечинами до кровавых отметин и обожженной кожи.
— Через неделю после нашего последнего разговора, — глотаю слезы, — я пошла в клуб. Одна. Я не знаю зачем, не знаю для чего… — торможу.
Резко оборачиваюсь и врезаюсь в Ольшанского взглядом. Он тяжелый как могильная плита. Сухая, холодная, губительная.
— Вру. Я хотела забыться. Тебя забыть. Смыть твои руки, твой запах, твой вкус. Чтобы кто-то содрал это с меня как кожу. Боли уже не было, я перестала чувствовать.
Ольшанский стоит, и ни один мускул не дергается. Взгляд направлен ровно в мои глаза. Там вижу свое отражение. Я маленькая и беспомощная девочка, что и была пять лет назад.
— Я не знаю, как его звали. Просто парень.
— Почему он? — голос, пропитанный безумием и болью.
— У него были твои глаза, — веду плечами. — За них я и зацепилась. Представляешь, первый выход и сразу в десяточку, — дурацкая шутка.
— И ты снова пошла?
— ДА! — кричу, напрочь позабыв, что за стенкой Аленка. — Я пошла за ним. Мы трахнулись тогда, Ольшанский. Я выпила стакан вискаря и трахнулась с ним. А потом еще через неделю и еще. Два месяца с ним трахались. — Плюю я.
Это не слова, это жало. И где-то в глубине я понимаю, что хочу ужалить Олега. Чтобы ему было также больно и невыносимо дышать.
— Кончала с ним? — грубо. Очень грубо. Но так выходит и его боль.
Молчу. Губы только дрожат. Они покрыты сухой корочкой.
— А какой ответ ты хочешь услышать? — короткими шагами приближаюсь к нему.
Мое сердце кто-то выжимает как мокрое, но грязное белье. Из него сочится грязь и зловонная жижа. Все это разливается внутри вместо крови, течет по венам, травит.
Ольшанский первым опускает взгляд. Я победила. Самая голимая победа. Хочется выбросить ее в мусорку и заорать благим матом — я этого не хотела.
— Я бы предпочел, чтобы ты вообще не ходила в тот клуб…
— Это был твой клуб, — грубо перебиваю. И упиваюсь его страхом, что мелькнул быстрой птицей.
— … и не трахалась без резинки с незнакомцем. Чтобы
Боль сочится отовсюду. Она пахнет прогорклым маслом, а по вкусу — тухлое мясо. Тошнит. Его ничем не перебить.
Смотрим в глаза друг другу, съедаем эмоции, чувства. Питаемся ими, как ненормальные и одичалые животные.
Это пугает. И завораживает одновременно.
— Моих мозгов хватило, чтобы трахнуться только один раз без резинки. Не переживай. Во время беременности меня проверили на все болезни. Я чиста как свежее стеклышко, — ехидно улыбаюсь. Моя дерзость ломает границы, но не строит новые. Не буду этого делать.
Олег подходит так близко, что ворует мой воздух.
Снова цепляет за подбородок, но на этот раз чуть нежнее. Помнит о просьбе.
— Дура ты!
Замахиваюсь и бью Ольшанского по щеке. Внутреннюю сторону ладони печет и царапает. Я вижу след. Он красный. И с каждой секундой становится все ярче.
Перед глазами пелена из горя, воспоминаний и отражения его силуэта. Мерещится как мираж в пустыне. Таким я видела его во снах.
— Ты послал меня на хер, — я и правда плююсь. Капли слюны вижу на его губах, на подбородке. — После того как нежно целовал, имел, как тебе вздумается и когда. Влюбил в себя. Я блядь тебя полюбила! Не имела права, нельзя было. Ты женат. У тебя своя жизнь, где мне бы не было места в любом случае. Я шла на эту свою гибель добровольно. Только чтобы быть хоть день еще провести с тобой, а ты… Даже не попрощался как человек. “Пошла на хер, Нинель. Не до тебя сейчас”. И бросил трубку. Ты, сука такая, просто бросил.
— А я мудак…
Бью кулаками в его грудь. Сильно, со всей силы, что есть. Ольшанский даже не двигается. Принимает каждый удар. И это размазывает масляной краской по холсту. Потому что он выпивает всю муку и страдания, которые паучьими сетями стягивали мои внутренности. Забирает их, моя пытка теперь становится его.
— Как же я тебя тогда ненавидела. Любила и ненавидела. Говорят, нельзя испытывать эти чувства одновременно, ведь это две стороны одной медали. А я могла.
— Ты сказала тому ушлепку, что беременна?
— Да. — Говорю уверенно. Желчь течет вместо крови, добирается до сердца и своей горечью облизывает его.
— Сука, — цедит, не открывая рта. — Он просто кинул тебя?
— Кинул меня ты, Ольшанский, а он даже слушать не стал.
— Ты сейчас меня просто рубишь тупым топором на куски, Нинель. Хочешь знать почему?
Отрицательно мотаю головой. Мне не понравится его ответ. Я рублю его на куски. Он же душит тонкой леской до гнусных хрипов.
— А я скажу. Я чувствую свою вину. Блядь, она такая огромная и широкая… Вот здесь, — показывает на сердце. Его долбежку слышу, — Я ее, сука, чувствую. Разодрать ногтями хочется и выгрести ее, вычистить.