Стриптиз
Шрифт:
Ольшанский сгребает мое лицо в своих руках. Всматривается в глаза. Сейчас они полны слез, что беззвучно падают и тают как снежинки.
Глава 39
Олег
Смотрю на это немного детское личико с пухлыми губками и большими глазами, покрытые не то поволокой, не то корочкой слез. Мысль отпустить ее, пусть даже на метр — разрушительна.
В ее глазах
— Мне так хотелось, чтобы ты видел меня с кем-то… — Нинелька говорит тихо-тихо. Шепот царапает. — Забрал у него.
— Я не мог.
Для меня то время было самым настоящим адом на земле. Если бы предложили поменяться местами с чертом у котла, я бы это, не задумываясь, сделал. Уж не знаю, есть он или нет.
— Почему? — заглядывает в глаза, словно душу целует. Потрепанную, со рваными дырами и безликую.
— Нинель…
Через силу отталкиваю ее. Отворачиваюсь. Погружаться в прошлое не то что сложно, это снова нырнуть в пропасть, где мышцы от отчаяния выкручивало, и кровью харкать.
— Олег, пожалуйста. Я ногтями стены раздирала от чудовищной муки. Я хочу знать почему.
Она сейчас как цветочек. Невинный, тонкий, вкусно пахнущий. Одним своим видом притягивает, заманивает. Не оторваться.
Нинель подходит со спины и холодными ладошками обнимает, коротко целует между лопаток. Я чувствую, как сердце меняет ритм. Оно перестало мне подчиняться. Гонит, гонит, словно нет максимальной отметки.
— Помнишь нашу последнюю ночь?
Коротко киваю. Помню смутно, в тумане пока все.
— Ты встретил меня после работы, у бара. Довольным был. Я еще долго вспоминала тебя таким. Мы заказали доставку и… — она замолкает. Отчего-то знаю, что улыбается. А улыбка у нее хитрая. Зажженная спичка образ ее выжигает.
— И трахались? — озвучиваю догадку. Вряд ли мы смотрели фильм. Хотя не удивлюсь, если Нинель меня уломала. Отчего-то кажется, что я ей во многом шел на уступки.
— Да, — смущается.
Хотя помню, как отдавалась мне. Просто без остатка, словно через минуту растворится и исчезнет. Ей нравилось давать. А мне? Нравилось дарить? Блядь, ну не мог же я просто ее использовать. С Нинель так нельзя. Этот цветочек зачахнет даже от одного скверного взгляда.
— Всю ночь? — хочу разбавить напряжение в комнате. Такое густое стало, что оседает на плечах тяжестью.
— Ольшанский, — черт, руку даю на отсечение, закусывает губу и глазки сейчас хитрые-хитрые. Засасывают в голубой обруч. Сладкий и будоражащий гипноз.
Оборачиваюсь резко, что слегка свой цветочек пугаю. Я оказался прав.
Под ребрами тесно. Давит сильно, каждый вдох кажется последним.
— Я на тебя злилась, Олег. Ругала. Что оставил, послал. Ведь не заслужила. Или заслужила? — смотрит и жжет. Жжет и смотрит. Так по кругу. Наказание мое выглядит теперь так.
—
Тянусь к ним и едва касаюсь. Башку ведет как под алкоголем. Терпким и крепким. Запах яблока ударяет в нос. И так сладко становится. Правильно. Черт, это кажется сейчас самым правильным. Я до смерти боюсь, что она отвернется, не даст мне мою дозу запретного плода.
— Ты заслуживаешь, чтобы тебя на руках носили, ножки твои целовали, ручки. Блядь, я как неандерталец хочу взять тебя, закинуть на плечо и унести куда-то. В пещеру, в дом, да в те же кусты. Ты прекрасна… Неужели никто и никогда тебе этого не говорил?
— Нет, — высекает твердо.
Пиздец.
— И я?
— И ты…
— Прости. Я …
— Ты не мудак, — опережает. Улыбаемся в губы друг друга.
— Твой взгляд надо заслужить, улыбку, про губы твои вообще молчу.
— Ольшанский, ты вроде трезвый, а говоришь…
— Нинель. Я хочу, чтобы ты это поняла. — Меня колбасит не по-детски. — Ты заслуживаешь самого прекрасного. Хочу, чтобы ты прибила, прикрепила, прилепила, не знаю как лучше, у себя это в голове. Чтобы каждый раз, когда ты встречаешь кого-то, у тебя мигало перед глазами. Да так, что ничем не заглушить. Это важно.
— А ты? Хочешь меня заслужить? — как же дрожит ее голос. Боится, ей страшно. Но какой бы слабой она себя ни считала, внутри Нинелька сильная и крепкая девочка. Ей только не хватает любви…
— Если позволишь, — самого трясет. Потому что эта мысль сидела в голове давно. Как только увидел ее без дурацкого парика. Другую. Чистую и знакомую.
И тело выворачивалось наизнанку, если дать ей свободу.
Зацепила, на крючок свой посадила в самом начале. Как только дерзко мне подмигнула. Тогда и получил первую острую стрелу. В яблочко.
— Олег, — жмется ко мне.
Блядь, память сейчас такая живая, словно в прошлое кидает и картинки перед глазами вставляет как слайд-шоу. Она же также жалась ко мне, целовала, любила.
Легкие сужаются, дышать не могу. Воздух не проникает внутрь. Я тупо сохну от этого чувства смертельной ласки.
— Ты не виноват, что я тогда пошла в бар, напилась и, — бравада и злость трансформировались в мягкую перину. Обволакивает меня ею и приятно душит. — переспала с тем парнем. Что забеременела… Я это понимаю…
— Ты права, — давящие слова, — не виноват. Но я чувствую эту вину, Нинель.
Она поднимает голову и всматривается в мое лицо. Ищет подвох какой-то. Его нет, девочка. Я и правда ее чувствую. Говорил же, на куски меня ее признание рубануло. Мелкие, корявые. Кровь сочится из них. И мне бы сдохнуть, а не получается. Живу вот блядь, дышать стараюсь.
— Что случилось с тобой? Тогда. Тебе нужно было знать мою историю, а мне нужна твоя.
В голове звук режущего металла, крики, запах смерти в носу. И вкус огня. Какой он? Вкусный, но блевать тянет.