Стриптиз

Белова Дарья

Ольшанский замолкает. В салоне снова тишина. Дочь уснула, да и я, мне кажется, отключилась на какое-то время. Только постоянно Олег переводил на меня короткие взгляды. Я чувствовала жжение на губах, на щеках, на груди — она плохо скрывалась под тканью рубашки — да и на бедрах жгло сильно, как полуденные солнечные лучи. Ему, как сумасшедшему, хотелось коснуться их. Уверена в этом.

Рука Ольшанского касается оголенной шеи. Он нежно проводит пальцами по ключице. Это обезоруживает больше, чем его обворожительная улыбка. Просто

убивает. Нежно и томно сдавливает дыхание.

— Нинель, мы приехали. — Дыхание близко. Просыпаться не хочется. А хочется притянуть его к себе. Тесно-тесно, без свободных жалких сантиметров и сказать, как скучала.

Аленка ворочается.

Открываю глаза. Медленно. Словно еще мимолетный сон удерживает прочными нитями. Я вижу глаза Олега. В них целая буря эмоций. Не прочитать сразу.

— Ты поднимешься? — тихо спрашиваю. Боюсь услышать ответ. В представлении холодная квартира. Начинаю дрожать. Холод спутывает.

— Могла бы и не спрашивать. — Делает паузу. Она заполняет узкое пространство и рвет на корявые кусочки. — Нам нужно будет поговорить, Нинель.

Киваю головой, болванчиком.

— Ты обещал Аленке кафе.

— И мороженое, — ведет бровями.

Снова пауза. И невнятные сантиметры между телами. Он не отступает. Становится не по себе. Я вся грязная, пахну, скорее всего, неприятно, да и одета ужасно. Хочется быть другой.

— Пять лет назад было жарко. — продолжает он, — конец весны жаркий, лето жаркое. Ненавижу жару. Мне кажется, ты тоже. Если это так, то я каждый вечер приносил тебе мороженое. Шоколадное. Ты же его любила?

Разряд молнии проходит сквозь тело, через сердце. Оно вспыхивает синим пламенем, горит. Тело пылает изнутри. Это больно, невыносимо. Но огонь такой красивый.

— И сейчас люблю. Мороженое.

Атласные ленты натягиваются между нами. Соединяют взгляды, что их сложно даже перерезать острыми ножницами.

— А я люблю…

— Мятное. Помню. Его не везде можно было купить. И оно дорогое, жуть.

— Как полуприват, — улыбается. Черт, эта улыбка снова привораживает. Нет больше злых взглядов и ощущение недосказанности.

— Это как? — спрашиваю.

Аленка ерзает сильнее. Уже ведь проснулась, а мама ее никак не может отлипнуть от своего первого мужчины. Впитываю в себя все, что увидела и почувствовала. Как губка.

— Когда уходишь со сцены, а в толпу мужиков кидаешь свои лифчик и трусики. — Ни капли стеснение в его тоне.

Ольшанский с неохотой возвращается на место. Кажется, даже воздух вокруг стал видимым и цветным. Он сверкает и блестит. Перед глазами расплывается все, словно я еще сплю.

— Ну что, семечко. Сначала домой, а потом в кафе? — оборачивается он к Аленке. Дает мне передышку. Каждый его взгляд, направленный на меня, о чем-то. Он либо давит камнем — убивает, либо облизывает сверху донизу — ласкает. Ни разу не пустой.

Мы заходим вместе в подъезд. Снова судорожно рыщу в сумке ключи.

Пальцы пока не слушаются, а перед глазами еще мерцает. Пахнет волшебством. Как дура в это верю.

И дверь поддается, как назло, не сразу. В квартире бардак, собирались ведь в спешке. На кухне немытая посуда, уверена. Хоть убегай и не оглядывайся. Я грязная, пропахла потом, в неубранной квартире встречаю мужчину, который мне небезразличен. Провал по всем фронтам.

Ольшанский заходит словно хозяин, разувается. Его, понимаю, ничего не смущает.

— Я в душ. Быстро, — проскальзываю и закрываюсь на замок. Трушу. Меня качает из стороны в сторону.

Воду в душе делаю сначала горячую, чтобы унять дрожь. Растираю кожу мочалкой. Хочу смыть с себя больничный запах. Дважды наношу гель для душа. Любимый. Шампунь, бальзам, маска, скраб. Запуталась в последовательности. Я так тороплюсь. Но если спросить себя почему — не отвечу. Движения быстрые, неуклюжие, как и сама я, когда волнуюсь.

Из комнаты доносятся голоса. Прислушиваюсь. Они тихие-тихие, слов не разобрать. Только понимаю, что Аленка рассказывает что-то Олегу, а тот удивляется и комментирует.

Душа согрета, укутана.

Мажусь кремом, самым вкусным. И крашусь. Только потом полностью оглядываюсь в зеркале и с шумным выдохом выхожу.

— Привет, — тихо говорю. Даже сама не слышу свой голос. Глухим он стал.

Олег медленно осматривает меня с ног до головы. А я стою и не могу пошевелиться. И резко превращаюсь в какое-то подобие желе. Взглядом целует, а я позволяю это делать, потому что хочу, люблю, жажду.

— Привет, — смотря в глаза, отвечает. Низкая вибрация играет по телу. Мышцы, что желе, подрагивают от нее. — А мы тут вот, — указывает на гору кукол Эльзы. Они все разные и уже немного страшные. У кого-то от волос мало что осталось, кому-то фломастерами подрисовали макияж.

— Играете? — смотрю на Аленку. Та улыбается, веселится. Ей и дела нет до того, что у ее матери мозги плавятся и тело не подчиняется.

Что-то рассказывает мне, бровки ходят вверх-вниз, губки расползаются в улыбке, а глаза с хитринкой бросают вызов.

Но собирается дочь быстро. Еще пыталась переубедить Аленку, но та наотрез. Они с Олегом за эти двадцать минут уже скооперировались.

— Я говорила, что в кафе есть фри, — говорит Аленка.

— Но ты не хочешь ею делиться, да? — спрашивает Олег.

— Не хочу, — Аленка возвращает ему холодный взгляд. Ольшанский только ловит его и дарит ответную улыбку.

— А я ее и не люблю, семечко.

Знаю, он прекрасный отец. Никогда не видела его с ребенком, но уверена — его дочери несказанно повезло.

— Ты тогда только мороженое будешь? — дочка не отстает от Ольшанского.

— А ты?

Думает. И играет. Ей нравится с ним играть. Потому что Олег ей поддается. Ловко, хитро.

— Фри.

— Туше.

— Это что такое?