Сыновья
Шрифт:
— Кто ты, браток?
— Младший сержант Утянский, — тихо ответил лет двадцати паренек. Он понимал, что его форма превращена в лохмотья и уже ничего не говорит о звании, и поэтому представился по уставу, но тут же добавил: — Игорь. Я — из Куйбышева. В случае чего, сообщите родителям и моему командиру старшему лейтенанту Нечакжу, что я духам не поддался. Получил ранение в ноги и голову, был без сознания. Поэтому и смогли меня захватить.
— Успокойся, Игорек. Теперь все уже позади. Сейчас тебя отправим к нашим, в госпиталь. Скажи, где еще могли припрятать наших ребят?
— Живые здесь все, — Утянский, тяжело и часто дыша, рукой показал в темноту. —
— Наши там есть?
— Да, трое… Рядового Костю Кулькова эти гады связали и живого… бросили.
— Фамилии еще двух знаешь?
— Да, сержант Мухин Володя. Он от пыток умер. И рядовой Постников Коля. Душманы у него фотографию нашли. Он на ней с командиром и ребятами своего взвода сфотографирован. Бандиты и какие-то два иностранца требовали, чтобы Постников их фамилии назвал, а Коля им фигу показал. Они его палками со свинцовыми наконечниками били, а когда он потерял сознание, бросили в воду. Туда же бросали и убитых афганцев.
«Сколько там замученных? Кто они? — думал капитан. — Сможем ли мы узнать, кто еще из наших погиб в этой пучине?»
Бочаров вызвал КП и доложил обстановку Бунцеву.
Выслушав донесение, комбат подошел к французам и негромко сказал:
— Спасибо. Одного из четверых мы спасли…
ЗАПИСКА
Дни шли за днями. Ребята уже хорошо изучили двор, своих охранников, которые дежурили в три смены.
Леонов и Николаев познакомились со всеми пленными. По единодушному мнению образовали взвод. Командиром был избран старший сержант Тамарин, а его заместителем младший сержант Леонов.
Некоторые солдаты мысль о побеге сначала восприняли как несерьезную затею, но постепенно даже они воспряли духом. Еще больше стали уделять внимания ослабленным, чтобы они побыстрее окрепли и могли обходиться без посторонней помощи. Особенно тяжело было Мещерякову и Киселеву. Парни практически не могли самостоятельно ходить по камере. Они лежали на бетонном полу, молча переносили страдания.
Вот и сейчас Киселев лежал с закрытыми глазами, а Мещеряков отрешенно глядел в потолок. Леонов подсел к ним, дотронулся до плеча Мещерякова:
— Что грустишь, Серега? Сильно болит что-нибудь?
— Душа болит, сердце болит от того, что мы, солдаты, в плену у этих пакостников, — он поморщился и лег поудобнее. — Я кляну себя, что не вцепился в горло хоть одному из них и не прихватил с собой на тот свет. Смог же это сделать Володя Каширкин.
— А кто он?
— Отличный парень, рядовой. Его духи без сознания взяли после того, как БТР наскочил на фугас. Володе ногу оторвало, а он, придя в себя, руками и уцелевшей ногой отбивался от духов.
Антон понимал, что Мещерякову надо дать возможность излить душу, выговориться. Поэтому он попросил:
— Расскажи мне Серега, как ты оказался у духов и о парне этом, о Каширкине.
— Да попал я в их лапы, как и ты, и Каширкин, как большинство наших ребят: будучи без сознания. Помню, пришел в себя, чувствую, что по рукам и ногам крепко связан. Вскоре оказался в Панджшере. Слышал небось об этом ущелье?
— Там, где лазурит духи добывают? Слышал. Наш батальон там бывал.
— Да, там Ахмад-Шах командует духами. Страшный район. Горы до самого неба. Ущелья глубоко в землю уходят. А духов с любыми, самыми современными видами оружия — хоть пруд пруди. Меня привезли в кишлак. Сразу же
Меня на дворе приковали цепью к двум разлагавшимся трупам, даже без сознания слышал их запах. Не помню, сколько дней прошло. Пришел в себя и вижу: сбрасывают недалеко от меня с арбы нашего парня. Ноги у него нет, вместо ноги кровавое месиво. Духи заставили крестьян бросать в него камнями. Затем привязали его веревкой к лошади и в небольшую пещерку отволокли. Думали, наверное, что он скончался. Пещера была недалеко, к вечеру и меня туда бросили. Смотрю, а парень жив. Когда мы чуть окрепли, удалось сбежать. Ну куда денешься в Панджшере, когда все вершины ихние? Нас поймали, били долго и ногами и цепями, чем попало. После этого мы расстались. Однажды один дух, который чуть-чуть по-русски разговаривал, мне неожиданно рассказал целую легенду об одноногом русском, которого смерть не брала. Я сразу же догадался, что речь идет о Володе Каширкине. Он несколько раз убегал, его ловили и зверски избивали, а он выживал и снова пытался бежать.
Как-то раз во время налета афганской авиации на душманскую базу Володя снова убежал. Но куда может убежать изможденный парень на костыле? Дух мне сказал, что его поймали и убили.
Мещеряков помолчал и с тихой яростью промолвил:
— И почему я не сделал того же? Лучше в земле лежать, чем здесь вшей и блох кормить.
— Ничего, друг, потерпи. Теперь нас много, рванем все вместе.
— Нет, Антон, я уже отбегался. Сдохну в этой яме.
— Ты что, спятил?! Брось, Серега, не дрейфь!
Мещеряков грустно улыбнулся.
— Нет, Антон, я точно знаю, что моя песня спета. Не смогу я даже эту камеру пересечь…
В дверях послышался лязг запоров, и разговор пришлось прервать. Вошли четверо мужчин и женщина. Леонов сразу же отыскал глазами Николаева: узнает ли он старую знакомую Людмилу Торн? Николаев толсе посмотрел на Антона, узнал, значит.
— Мальчики, здравствуйте, — весело сказала Торн. — И в ответ на глухое молчание капризно спросила: — Чего вы на меня-то сердитесь? Я же здесь ни при чем. Я за вас болею, хочу вам помочь. Я недавно приехала из Штатов. Возила туда одного вашего паренька. Он оказался умнее вас и сейчас дышит воздухом свободы и любви. Неужели вам хочется умереть в этой яме? Вы же знаете, что для Советов вы — отрезанный ломоть, да и контрреволюционеры отрицают, что вы в плену. Со мной пришли журналисты. Они хотят лично убедиться, как с вами здесь обходятся.
— Они писать об этом будут? — хмуро спросил Тамарин.
— На Западе свобода печати, и если они найдут что-нибудь интересное для своих газет, то, конечно, напишут. Так что старайтесь им понравиться, мальчики, — с улыбкой закончила она.
— Вот пусть и расскажут, как нам здесь живется, — сказал Викулин. — Только правду.
— Мы уже забыли, что такое свежий воздух, солнце, — добавил Салуецкий.
— Нас здесь почти не кормят, издеваются.
— Почему о нас не хотят сообщить советскому посольству? Красному Кресту?