Сыновья
Шрифт:
— А этот Каримулла не знает о тюрьме?
— Говорит, что нет. Я думаю, что так может быть. Он же используется своими хозяевами для боевых действий и почти все время находится на территории Афганистана.
— Да, вся сложность в том, что пакистанские власти отрицают тот факт, что в их стране содержатся наши военнослужащие, — задумчиво произнес Шукалин. — И сейчас важно добыть доказательства, причем настолько неопровержимые, чтобы можно было припереть этих господ, как говорится, к стенке.
— Да-да, мы так и считаем. Я хочу, чтобы мой
Джалала прервал резкий зуммер прямой связи с батальонным центром боевого управления. Бунцев поднял трубку. Докладывал начальник штаба майор Мисник:
— Товарищ подполковник, к нам прибыла группа проверяющих.
— Хорошо. Я сейчас приду к вам.
Бунцев, взглянув на Шукалина, понял, что тот догадался, о чем. шла речь.
Подполковник извинился перед Джалалом и, попросив продлить беседу с замполитом, вышел из кабинета.
ЕЩЕ ОДНА СМЕРТЬ
В камере, расположенной в глубоком подвале, наступили еще более тяжелые времена.
После того как покончил с собой Мещеряков, душманские охранники набросились с гибкими железными прутьями на пленников. Но измученные, истощенные солдаты как могли сопротивлялись, и когда несколько душманов с окровавленными лицами оказались на полу, избиение прекратилось.
Тело Мещерякова унесли, все удрученно молчали. Душманы их не кормили, и только к вечеру двое мужчин принесли металлический бачок с водой. Одним из них был возница. Увидев его, Леонов зубами разогнул металлический крючок на брюках и острым концом проколол палец, а затем, макая в кровь крючок, на кусочке бумаги написал: «Нам нужны бумага и карандаш». Улучив момент, сунул записку вознице.
Тревожная ночь наступила в камере. Не спалось. Все ворочались. Леонов попытался думать о доме, но мысли все время возвращались к Мещерякову. Вдруг Антон понял, что самоубийство, которое еще совсем недавно казалось самому единственным выходом, сейчас он воспринимает как поспешный ход и признак малодушия.
«Нет, надеяться на то, что ты своей смертью понудишь духов проявлять к советским пленным больше человечности — бесполезное дело. В нашем положении единственный. выход — это борьба», — думал Антон и сам не заметил, как подкрался тяжелый, тревожный сон.
А утром его снова разбудил истошный крик.
— Ребята, ребята, да проснитесь же! Смотрите, что Валера сделал.
Антон вскочил на ноги и увидел, что повесился Киселев. Николаев стоял рядом и со слезами на глазах недоуменно спрашивал:
— Мужики, что же это? Зачем он это сделал, когда есть надежда убежать отсюда?
В дверях показались двое охранников. Увидев мертвеца, как по команде вскинули руки
В этот момент послышался голос Жураковского:
— Ребята-, смотрите! — он пальцем показывал на стену. И все увидели, написанные кровью слова: «Простите нас, товарищи, мы не хотим вам быть помехой. Да здравствует Родина. — И ниже: — Киселев, Мещеряков».
Все оцепенели. Так вот оно что! Мещеряков и Киселев, понимая, что их состояние не позволяет им передвигаться, договорились погибнуть, чтобы не мешать остальным, если вдруг удастся побег.
В этот момент в камеру группами начали врываться душманы. Засвистели в их руках бичи. Они обжигали и рассекали тело до костей.
Не прошло и десяти минут, как душманы, навалившись по двое-трое на одного пленника, вытащили солдат на улицу, где продолжали яростно избивать.
Леонов, пытаясь хоть как-то защитить голову от гибких железных прутьев и тонких цепей, успел подумать о погибших парнях: «Эх, ребята, вы не предвидели такой исход!»
Была уже середина дня, когда Леонов, закованный в цепи, лежал в каком-то полутемном сарае. Туда зашли американец Роберт и Людмила Торн. Увидев их, Леонов огромным усилием воли заставил себя сесть.
Торн переводила слова Роберта:
— Леонов, неужели вы не понимаете, что такие акции вам не помогут и все вы умрете страшной мученической смертью? Вы же сами толкаете душманов на то, чтобы вас отправили на тот свет.
А Леонову не давала покоя одна мысль: «Только бы не разлучали нас! Только бы оставили всех вместе!»
И Антон решил не молчать. Уселся поудобнее, опершись спиной о стенку, и тихо сказал:
— Господин Роберт, я уже говорил вам, что советские солдаты не боятся смерти. Если хотите, то давайте сделаем так. Пусть нас всех соберут вместе, и я поговорю с ребятами. Обещаю, что больше никто не повесится.
— О, это мы уже предусмотрели, — холодно улыбнулся Роберт.
— У каждого из вас руки цепями приковали к ногам. Теперь не сможете, поднять руки выше пояса.
Леонов, улыбаясь, посмотрел сначала на Торн, потом на американца.
— Господин Роберт, вы плохо знаете нас. Если мы захотим умереть, то нас ничто не остановит. Если надо, мы перегрызем себе вены. Но вы правы, самоубийство — не лучший выход из нашего положения. Повторяю, я смогу убедить своих друзей не делать этого.
— Хорошо, Антон Леонов. Я скажу, чтобы вас всех отправили обратно в подвал.
Двое душманов привели Леонова в камеру. Она была пуста, но вскоре стали вводить ребят. На них было страшно смотреть. Теперь каждый мог передвигаться или стоять только согнувшись.
Тамарин, как только появился в камере, сразу же начал пересчитывать парней. К вечеру все были вместе. Теперь их стало девятнадцать. Солдаты как могли начали хлопотать над ранеными. У Викулина гибкий металлический бич выбил глаз, и сейчас в его левой глазнице кровоточила страшная рана.
Леонов встал. Голос его звучал твердо и официально: