Тень Аламута
Шрифт:
Еще не успев закончить фразу, девушка поняла, что совершила непоправимое. Вокруг юного князя захлопнулся непроницаемый футляр.
– Хорошо, я подумаю, – сухо объявил Боэмунд. – Идите, Ваше Высочество.
Немного поколебавшись, погас второй светильник. Лишь один огонек горел на воображаемом столе Бертрана. Коннетаблю предстояло употребить всё свое влияние, чтобы с ним ничего не случилось.
– Ф-фух, государь, – Бертран вытер платком лысину. – Жаркий денечек выдался… Следующий посол – коннетабль Иерусалима сир Гильом де Бюр.
На лице князя
– К сожалению, государь, его визит откладывается. Сир Гильом шлет вам свои извинения. Он не сможет прийти.
– Это почему же?
Коннетабль не спешил с ответом. Он прошелся по залу туда-обратно, обдумывая каждое слово.
– Прибыли известия, что Тир вот-вот падет. Гильом утверждает, будто ему нездоровится, но он кривит душой. Уверен: в скором времени он постарается тайком убраться из Антиохии. Ставки слишком высоки. Когда город окажется в руках христиан, де Бюр – уж будьте покойны! – постарается оттяпать кусок пожирнее.
Боэмунд растерянно хлопал ресницами. Он чувствовал себя ребенком, который орал, дрыгал ногами, валялся по полу, а взрослые взяли и спокойно разошлись. Весь спектакль пропал даром.
– Тир, значит?..
– О да, мессир. Последний портовый город в руках сарацин. Государь, если позволите, я просил бы разрешения удалиться. Весенняя жара плохо сказывается на моем здоровье.
Бертран действительно выглядел больным. Сарацины и окорок, которыми он наскоро перекусил перед завтраком, оказались чересчур жирными, а вино – слишком терпким.
– Я не даю вам разрешения, сударь. – Коннетабль притворно вздохнул:
– Да-да, хорошо. Этого я и боялся. Мессир, вы всё еще дуетесь на меня?.. Ну да, я ведь не позволил этой вертихвостке вскружить вам голову… Так вы потом спасибо скажете. Слово рыцаря.
– Сир Бертран, вы сами говорили, что я плохой правитель…
– Никоим образом!..
– …значит, подразумевали. Я хочу исправиться, сир коннетабль. Расскажите мне о Тире поподробнее.
Ловушка захлопнулась. С видимой неохотой толстяк принялся говорить. Каждое слово из него приходилось тянуть чуть ли не клещами. Всё выглядело так, будто он хочет оградить своего подопечного от излишних беспокойств. Но Боэмунд скоро уловил суть. В Сирии дрались в трех местах: у Манбиджа, возле Халеба и в Тире. Две возможности он уже проворонил. Оставался последний шанс проявить мальчишескую доблесть, и юный князь вцепился в него обеими руками.
На воображаемом столе сира Бертрана горел только один светильник. Коннетабль поздравил себя с победой. Отныне Тир был обречен.
В маленькой комнатушке возле приемной между тем разыгрывалась драматическая сцена.
– Мелис, не позорься! – рявкнул магистр.
– Но, сударь, я… я…
– Стыдитесь, сударыня! Вы – дочь Балдуина де Бурга. Будущая королева. Но люди смотрят и видят зареванную девчонку. Немедленно прекратить!
Это подействовало. Мелисанда высморкалась и утерла слезы. Лицо, конечно, пошло алыми пятнами,
– Аршамбо, – приказал магистр.
– Я, мессир!
– Добудь теплой воды. Ее Высочеству надо умыться. Не идти же так, – мы представляем здесь Иерусалим.
– Слушаюсь, мессир!
Храмовник ушел, тяжело бухая сапогами. Мелисанда прерывисто вздохнула и прижалась к магистру еще крепче:
– Спасибо, Гуго. Вы такой хороший! А я… я действительно расклеилась.
– Ничего. Политика что рубка на мечах… Бывает и по шее дадут, да не всякий лязг смертелен. Зато с ассасинами наше дело выгорит. Там проще.
– А если нет?! – Храмовник пожал плечами:
– Еще что-нибудь подвернется… Верьте мне, сударыня. Я живу на свете пятьдесят четыре года. Судьба обходилась со мной по-разному, но никогда не оставалась равнодушной. Если есть в вашем сердце вера, надежда и любовь, остальное приложится.
– Вера, надежда и любовь… – эхом повторила Мелисанда и шмыгнула носом. Вновь защипало глаза.
Есть ли в ней вера? Да, конечно. Она же верит в Иисуса Христа. Но сир де Пейн говорит о другом. Он верит своему мечу. Верит своим людям и еще ей – Мелисанде. А еще верит в то, что в каждом человеке найдется что-то хорошее, даже в самом отъявленном мерзавце.
Сир Гуго надеется, что мир когда-нибудь станет лучше, иначе он давно бы прекратил сражаться. И его сердце исполнено любви. А как бы еще он сумел превратить шайку бандитов и неудачников в орден?
– Сир Гуго… послушайте… Я сделаю для вас всё, что угодно! Только… только не бросайте меня. Ладно? Прошу вас!
– Нет, я не оставлю вас, принцесса. Уж это-то я могу обещать.
Горло магистра перехватило от нахлынувшей нежности. Это смутило его, и Гуго поспешил перевести разговор в шутку:
– Вы еще поразитесь моей назойливости, – добавил он, – когда я привезу вам мужа.
– Мужа? – несмело улыбнулась Мелисанда.
– Ну да. Вы же видели, как я опекаю своих ребят. Я – прирожденная нянька.
– Вы – папа-магистр!
Они расхохотались. В этом смехе уходило напряжение последних дней. Боль утрат и страх перед ночными убийцами. Потери, огорчения и утраченные надежды. Заглянувший в комнату Аршамбо недоуменно посмотрел на них, а потом присоединился к хохоту.
– О-хо-хо! – вытирал он слезы. – Вот… а-ха-ха! ваша вода, принцесса!
– Спасибо, Аршамбо!
Мелисанда плеснула себе в лицо из тазика. Аршамбо постарался на славу: вода обжигала кожу.
– Какие вы всё-таки милые, добрые мои рыцари. Я вас так люблю!
Аршамбо зарделся. В те жестокие времена женщинам приходилось скрывать свои мысли. Умеренность во всём – таков был девиз выживания. Не одна благородная госпожа надменно наморщила бы носик при виде столь яркого проявления чувств.
Ну и пусть! Ее хранят лучшие на свете рыцари. Грех не сказать им об этом.