Терос
Шрифт:
Небольшой внутренний дворик прятался за стоа, крытой колоннады позади парка у стен храма Гелиода. Официально, внутренний двор был известен, как Лучистый Сад, из-за изящной мозаики в виде солнца, в самом центре прямоугольного дворика. Но среди жрецов его называли Плацем Дакса, поскольку он тренировался там, в одиночестве, каждую ночь. Лишь в самые тихие часы перед рассветом он прекращал тренировку. Тогда он сидел неподвижно на краю фонтана, уставившись на ласковую воду, и прислушиваясь к шелесту листвы лимонных деревьев, высаженных по западному периметру дворика.
Несмотря на поздний час, сегодня в нем не было ни капли
Он все еще держал один шампур в руке, но мешкал вонзать его в манекен. Тренировочная кукла отдаленно напоминала человеческий силуэт с деревянными палками вместо ног и рук, и большим коричневым мешком с песком на месте торса. Теперь манекен выглядел, как тело, пронизанное стрелами десятка лучников. Дакс услышал тихий шепот и взглянул на Никс. Фенакс крался меж звезд, удаляясь от небесных пределов Тассы. Хотя Фенакс никогда не вредил ему так, как навредил Атрей, для Бога Обмана он был бесполезен. Как оракул Гелиода, Дакс должен был быть образцом чести и правдивости.
Что ж, он чувствовал себя одураченным. Дакс взял острый конец шампура и вырезал усталую улыбку на мешке, в том месте, где у манекена должно было быть лицо. Мешковина разошлась и сморщилась, и Фенакс растворился в астральных облаках над его головой.
Ночью Дакс мог отрешиться от большей части божественных речей, осаждавших его на протяжении дня. Шум божественной обители превращался в приглушенный гул на задворках его разума. Учитывая, что солнце было владением Гелиода, Дакс был переполнен божественным присутствием от восхода до заката. Его глаза слезились, во рту пекло, а в ушах звенело – от величия богов.
С самого детства он был обязан Гелиоду. Быть призванным богом означало обладание определенными привилегиями: знаниями, престижем, и честью. Но Дакс чувствовал себя словно привязанным к храму невидимой цепью. Он не мог уйти, поскольку Гелиод все равно швырнет его обратно. Он даже не был уверен, что хочет сбежать. Кем он будет без своего бога? У него не будет даже возможности это узнать. Даксу хотелось кричать. Ему хотелось что-нибудь уничтожить. Своей свободной рукой он схватил один из деревянных тренировочных мечей с земли и набросился на манекен с частыми, отточенными ударами.
Когда это кончится? Этот вопрос Дакс задавал сфинксу, Медомаю, который был не в восторге от богов. Никогда не задавайте сфинксу вопрос, на который не хотите услышать ответ. Он, конечно, получил ответ. Сфинкс рассказал ему, что он не только умрет, но будет убит: У подножья нетронутого города. От руки того, кого он любил. Дакс вонзил последний шампур в мешковину и вспорол тренировочный манекен. Песок высыпался на плиточный пол. В своем неистовстве с деревянным мечом он сломал несколько шампуров. Крошечные крылатые лошадки отломились
– Дакс?
Кто-то стоял под галереей у дальнего края внутреннего дворика. Освещенный факелами на стенах, Дакс не мог разглядеть, кто это был. Но на мгновенье он почувствовал страх. Может, Гелиод нашел способ захватить и ночное его время. Дакс выронил деревянный меч и поднялся на ноги, перебирая серебряными пегасиками в ладони. Они напомнили ему кости, с помощью которых гадалки предсказывали будущее людей.
– Дакс, с тобой все в порядке?
Дакс понял, что это был всего лишь Стелан, один из молодых жрецов, живущих при храме. Дакс приветственно поднял руку, но улыбнуться не смог. У него было мало друзей в храме. Другие жрецы относились к нему либо с благоговением, либо с ревностью. Дакс понимал, что люди избегали его. Он не умел беззаботно болтать и подшучивать, что, казалось, было цементом дружбы между людьми. Он был наиболее счастлив, когда был один. Но Стелан, казалось, этого не замечал. Со дня их первой встречи, Стелан относился к Даксу так, словно они были братьями. Им обоим было по двадцать два года, оба были примерно одного роста. У каждого были темные волосы до плеч и жилистые, мускулистые тела. Люди нередко замечали, что они вполне могли принадлежать одной семье.
– Просто немного тренируюсь, - сказал Дакс. Учитывая уничтоженное состояние внутреннего дворика, его объяснение звучало саркастично.
– Тебе стоит попробовать спать, - сказал Стелан. – Будет меньше синяков.
Дакс пожал плечами. Он давно перестал спать по ночам. Иногда на протяжении дня он выкраивал себе пару часов отдыха. Но ночь была слишком ценна. Он сжал крошечных крылатых лошадок в кулаке и почувствовал, как их обломанные края впились ему в кожу. Под давлением его кулака, мягкий металл согнулся в бесформенные комки. Он сунул смятые обломки в карман в складках свободных штанов.
– Давай приберем здесь, пока старейшины не увидели, - сказал Стелан. – А потом мне понадобится твоя помощь.
Вместе они быстро расчистили хаос, созданный Даксом. До рассвета оставалось совсем не много времени, поэтому, когда они подняли последнее бревно, Дакс сказал, - Ты, вроде, чем-то озадачен.
– Да, - согласился Стелан. – Я рассказывал тебе о Алтее?
– Помню, - сказал Дакс. Стелан и Алтея выросли вместе. Но Стелан почувствовал призвание служить Гелиоду, и покинул свою деревню, приехав в Мелетиду, служить Богу Солнца. Алтея верила, что Стелан был ее суженым, и у нее разбилось сердце с его отъездом.
– Ко мне приезжал ее отец, - сказал Стелан. – Алтея плохо себя чувствует в мое отсутствие, и сам он не молодеет. Он попросил меня вернуться домой и принять от него управление фермой. Мы с Алтеем могли бы пожениться. Я разрываюсь, Дакс. Не знаю, что мне делать.
Стелан положил ладонь на плечо друга. Как только Стелан коснулся его, Даксу явилось видение того, какой была бы жизнь его друга, если бы он покинул Мелетиду и вернулся домой. Своим божественным зрением Дакс увидел мужчину, в котором он узнал отца Алтеи, идущего к темной реке. Дакс увидел Алтею, присматривающей за жирными овцами на пастбище с пастушьей собакой с высунутым языком, сидящей у ворот. Затем он увидел каменный домик. Дверь отворилась, и во двор вышел Стелан собственной персоной. Он нес крупные ножницы, напевая что-то себе под нос. Алтея радостно помахала ему рукой. Это была его жизнь. То, где Стелан должен был быть.