Тевтонский Лев
Шрифт:
Тут говорливый журчит светлой струею
ручей!
[3]
Между прочим, очень даже неплохо читали, Виталий когда-то на студенческом капустнике декламировал этот же стих, но гораздо хуже.
— Уши, уши! Пусти-и-и-и-и!!!
— Во! — во весь рот ухмыльнулся Беторикс. — Нам точно сюда. Можно в
И постучался:
— Эй! Хозяева! Квартиросъемщики! Ку-ку! Это из коммунальной службы пришли! Вы за ноябрь задолжали за электричество и горячую воду!
Виталия понесло, прямо как Остапа Бендера: видать, на нервной почве. Тут главное — быстро говорить, неважно что, лишь бы открыли.
К большому удивлению Беторикса, основной смысл его тирады за дверью поняли.
— Никому мы ничего не должны! — отозвался грубый мужской голос. — Пошли в овечью задницу!
— Ах, даже в овечью! — ухмыльнулся Виталий. — Совсем господа квартиросъемщики обнаглели, открывать не желают, хоть вызывай полицию. Ладно, попробуем вот сюда… Тут и дверь приоткрыта! Сальвете!
Сделав первый шаг, гладиатор замер на пороге в некотором смущении. Большую часть узенькой, словно пенал, комнаты занимало такое же узкое ложе, на котором увлеченно предавались любви двое юношей. В углу пыхтела жаровня, с закопченного потолка свисал светильник на длинной ржавой цепи, узенький деревянный ставень был снят с оконца — видать, парочке стало жарко. Любовь-то — она греет, это да…
— Сальве! — Перестав лобызать своего дружка, один из молодых людей обернулся и подмигнул, как ни в чем не бывало. — Заходи. Третьим будешь?
— Спасибо, в другой раз. Можно нам через ваше окошко пройти?
Окна частных римских домов всегда выходили во внутренний дворик, а вот доходных — куда угодно.
— Проходите, коли умеете летать, — усмехнулся парень, нисколько не удивившись самой этой просьбе.
— Нет, у нас веревка есть. Мы ее тут к ложу привяжем.
— К ноге только моей не привяжите, а то ведь вместе с вами улечу! А мне и здесь хорошо!
И двое на ложе вернулись к своим занятиям, что Виталия шокировало заметно больше, чем Алезию или юного галла. В римских провинциях тех времен гомосексуализм был делом самым обычным.
Первым за окном исчез Кари — его длинного полного имени Беторикс пока не успел запомнить. Растворился в сиреневых сумерках, словно и не было… В любую секунду ожидающий, что внизу возникнет шум погони, Беторикс напряженно ждал, но за окном было тихо. Вот веревка дернулась…
— Эй! — Алезия прикоснулась к его плечу. — Слышишь, по лестнице кто-то идет. Целая толпа!
— Следовало ожидать! Ну, не стой же!
Девушка проскользнула
— Эй, парни! А ну, подтолкните-ка! И закройте наконец дверь на засов. Там какой-то хмырь по всем этажам шляется, говорит, любимого увели! Здоровенный такой мужик, руки — что кузнечные клещи.
— Это верно, Вериск! Узнал, где я! — не на шутку всполошился один из «голубков». — Давай-ка поскорее запрем дверь! И еще подопрем кроватью!
— Правильное решение! — горячо одобрил Беторикс. — Никому не открывайте! Вериск — он хитрая сволочь, если ему где не открывают, так притворяется, будто беглых рабов ищет! Вы не поддавайтесь!
Наконец Виталий с помощью парней протиснулся наружу, встал на землю, осмотрелся, свистнул.
— Мы здесь! — из-за угла махнул рукой Кариоликс.
— Ну, тогда побежали!
— А куда?
— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Беглецы свернули в небольшой проулок и понеслись во всю мочь, слыша, как позади нарастают крики и истошный лай.
— Быстро они спохватились! — выругался на ходу молодой галл.
— Могли бы и быстрее, но вот что действительно плохо — собаки.
— Вон, смотрите, повозка!
— Где?
— Да вон же! — Алезия показала на запряженную парой лошадей каррентум — легкую одноколку, стоявшую у какой-то харчевни.
— Но там же возница!
— Ты что, маленький?
Вспомнив, что сейчас он не столько кандидат наук, сколько беглый гладиатор, Беторикс врезал вознице по уху. Тот, не ожидавший ничего подобного, полетел наземь, словно тряпичная кукла. Даже понять ничего не успел, как отчаянная троица уже уселась в каррентуме. Втроем там было тесновато, да и…
— Надеюсь, кто-нибудь умеет этим управлять?
— Я умею! — Алезия схватила поводья и совершенно по-извозчичьи чмокнула. — Н-но! Пошли!
Лошади рванули с места, понеслись по пологой кривой; бабушка сказочной кареты подпрыгивала на камнях мостовой, так что Виталий едва не вылетел.
— Эй-эй, Шумахер! Полегче!
Алезия только глазом повела.
— Вон та короткая рейка — тормоз. На левом колесе… Держитесь! О-оп! И на правом. Тормозит тот из вас, кому я крикну — понятно?
Нет! Ни разу не понятно! Да и не услышишь тут ничего: копыта стучат, ветер в лицо, трясет так, что себя не вспомнить. А скорость уже набрали приличную — слава богу, главная улица была шириной по римским обычаям метров двенадцать, есть где развернуться. Шпарили километров тридцать в час, а то и все сорок.