Тезей

Проталин Валентин

– Бессмертные желают вложить в меня священный плод, - подумала Леда.

И все произошло, что должно было случиться. Отметим лишь разницу в поведении тех, от кого исходит инициатива: женщина, решив кому-то принадлежать, может защищаться, словно разъяренная тигрица; мужчина же подплывает к своей избраннице белым лебедем.

К потерянному раю не стремись.

На ту любовь ты не имеешь права.

Былое - суверенная держава.

Вернуть назад - нестоящая мысль.

Взгляни, ведь эта женщина не та.

Была бы

той она, когда приснилась.

А в этой жизни - все переменилось.

Перед тобой - чужая красота.

И ты ее обратно не зови.

Судьба былого не перемещает.

Вас искушает память той любви.

И эта память только помешает.

Простая диалектика души.

Там, в глубине, не спорят рок и случай.

Ее не береди, себя не мучай.

Спроси: "Как жизнь?"

И дальше поспеши.

Не возвратить...

Ты этот праздник справил.

Ущербны исключения из правил.

Мы всякий раз другие.

Испокон

так повелось: закон и есть закон.

Тезей и Поликарп возвращались из Колона в Афины. Ехали верхом на лошадях, как и пристало посещать этот поселок, где почитают коней. А еще потому ехали на конях, что Тезей все еще предпочитал затворяться в Акрополе, и уговорить его совершить пешую прогулку было бы трудней.

Ехали молча, молча же постояв перед этим у Медного порога. Медный порог, небольшой каменный овальный кряж, закрывающий вход в знаменитую колонскую пещеру, ведущую, по мнению афинян, прямо в преисподнюю. Стоять здесь полагалось молча. И даже приближаясь, говорить полагалось только шепотом, если уж невмоготу придержать язык.

За Медным порогом, если подойти к нему вплотную, виднелся черный провал и несколько ступеней, ведущих во тьму. Тезей, когда они здесь стояли, подумал: не перемахнуть ли через эту каменную преграду и исчезнуть, кончив со всем земным. Страха не возникло. Не страх охватил его, иное. Стоило мысленно проследить, как все произойдет, внутри Тезея вспыхнул протест. И он понял не без удивления, что привязан к своей жизни более, чем ему еще недавно представлялось. На обратной дороге в Афины Тезей первым прервал и молчание:

– Я заглянул туда, Поликарпик, - сказал он брату.

Поликарп понял его.

– Для этого достаточно заглянуть в самого себя, - рассудил он.
– Теперь я не беспокоюсь за тебя.

– Я все понимаю, и желание жить...
– принялся уже и рассуждать Тезей. Но ведь, правда, совсем ничего не хотелось. Казалось, что совсем ничего и не будет хотеться.

– Это ему казалось, - перебил брата Поликарп.

– Кому?
– удивился Тезей.

– Тому, кем ты был.

– Но это был я.

– Не совсем. Как только человек начинает себя исследовать, он становится другим, - объяснил Поликарп.

– Разве это исследование?
– возразил Тезей.

– Если ты, увлекшись чем-то, отложил трость, без которой афинянин не чувствует себя афинянином, потом начинаешь

искать ее - что ты делаешь? Ты восстанавливаешь, скажем, свой маршрут и таким образом находишь эту палку там, где и не ожидал.

– Ну и что?

– А то, что ты исследуешь себя, как другого. Ты смотришь на себя со стороны. Так и с прошлым. Нынешний ты - не вполне ты.

– Но я ведь и стыжусь чего-то в прошлом.

– Правильно делаешь.

– Разве стрела во время полета не одно и то же, где бы она ни находилась?

– Но ты не стрела... Вспомни, какими мы были в детстве. Разве чистые тогдашние создания - это мы?

– Ну, уж ты-то, Поликарпик...
– возразил Тезей.

– И я тоже... Потом разве ты не слышал, как говорят: теперь я совсем другой человек, словно заново родился... Человек может в жизни своей несколько раз рождаться.

– Я не узнаю тебя, Поликарпик, - удивился Тезей, - а наши близкие?

– А наши боги, - не уступал Поликарп, - а эта земля, а дети, а женщины и старики. Все это наше всякий раз, и все это - тоже мы... Я ведь о другом. Ты не сможешь изменить своего прошлого, даже если его стыдишься. Но ты можешь измениться сейчас и менять нечто вокруг. Скажем, своих палконосцев.

– К чему ты клонишь?

– Все к тому же... А, знаешь, что по-своему неизменно? Мысли. Они свободны всегда. Особенно когда близки истине. Они вольны каждому принадлежать. И тебе, каков ты сейчас, и тому, кем был прежде.

– То есть, что есть самое-самое мое, оно и - всеобщее...
– удивленно уточнил Тезей.

– Умница, - обрадовался Поликарп.
– Как ни странно, то же происходит и с человеческими чувствами.

– И все-таки, к чему ты все это?

– Чтоб тебя развеять окончательно... Да и твои афиняне готовы меняться, заждались уже... Помнишь, перед твоим уходом в Афины мы говорили о народовластии. Так дай афинянам народовластие... Из-за уважения к тебе они все еще терпят затянувшийся траур по твоему отцу. Но сколько можно? Они заждались перемен так, что готовы стать другими... Воспользуйся этим, дай им народовластие.

– А что, надо это подготовить, - увлекся Тезей.

– Вот!
– возликовал и Поликарпик.
– Вот! Этим и займись.

И тут только заметили братья, что въехали в Афины. Была бы в нижнем городе стена, как в Акрополе, то, чего доброго, врезаться в нее могли сходу. На въезде их тут же, разумеется, углядели зеваки.

– Вот они, твои палконосцы, - сказал Поликарп, словно споткнулся.

А поскольку нет на свете осведомленней зевак, то эти добровольные глашатаи, стуча палками о твердь улиц, вскоре взбудоражили весь город. Тезей ожил!
– разнеслось повсюду. Одни рассказывали, что при въезде в город Тезей даже смеялся. Сами-де слышали. Хохотал, - добросовестно поправляли их другие. Заглянул в расселину преисподней, будучи в Колоне, уточняли некоторые, и расхохотался.