Тезей

Проталин Валентин

– Прекрасно, все вместе, - одобрил Академ.
– А как с общими нуждами? Они ведь тоже увеличиваются вместе с нашим братством.

– Те, кто явно богаче других, сверх положенных взносов будут дарить всем остальным и корабли, и праздники. Для большого почета, для заслуг перед другими, - объяснил Тезей.

– Добровольно... так... так, добровольно, это хорошо, - размышлял Академ.

За исключением учености, признаваемой всеми, сам Академ не обладал каким-либо заметным достатком.

– И мнение свое, - продолжал Тезей, - народ будет выражать на народном

собрании не ревом, где главное перекричать противную сторону, а так, чтобы голоса посчитать можно было. Скажем, по поднятым рукам.

– Фу, - поморщился Мусей, - лучше уж камешки считать.

– Или черепки, - добавила Лаодика.

Битой посуды всегда хватало в Афинах.

– А как же все это будет называться?
– недоумевал Академ.

– Голосованием, - сразу же нашлась Лаодика.

– Почему?
– продолжал недоумевать Академ.

– Не почему, а зачем, - пояснила Лаодика.
– Чтобы недавние крикуны не забывали, чем они занимаются.

– А почему молчит мудрый Тимон?
– спохватился вдруг Тезей.

Тимон, сидевший, кажется, безучастным, сердито вскинулся:

– Люди одинаковы...

– Вот-вот, - оживился Академ, но еще и для того, чтобы Тимон дальше не продолжал.

Однако Тимон отстранил его резким жестом.

– Люди одинаковы, - продолжал он уже спокойней, - потому что одинаково отделились от природы. Я не знаю разницы между знатным богачом и ремесленником. Посмотрите на лесное зверье, на птиц в небе. Им не нужен врач, им не нужно напридуманной пищи.

– Предложи птицам сладкий пряник, Тимон, - улыбнулся Мусей.

Это поддало Тимону жару, и он опять стал горячиться.

– Тут-то и есть соблазн, - вскипел Тимон.
– Из нас никто не хозяин себе, никто не умеет быть самим собой. Все стремятся стать похожими на поднаторевших в поисках удовольствий сластен. Никто из нас не самостоятелен, все рабы, как мухи, летят в паутину богатств. И знаешь, - обратился Тимон к Тезею, - чем кончится твоя затея?

– Чем?
– спросил Тезей.

– Они украдут у тебя власть, которую ты им даришь и которой владеешь по праву, и отдадут тебе ее обратно, но уже не как твое. И станешь ты деспотом.

– Я и так царь, - возразил Тезей, - я добровольно отдаю власть. Я не стану деспотом.

– Тогда им станет кто-то другой, - заявил Тимон.
– Тот, который будет много хуже тебя. Поскольку он-то не откажется.

– Что же ты предлагаешь, Тимон?
– спросил Тезей.

– Ничего, - ответил Тимон, - себе я уже предложил.

– Что же ты предложил себе?
– продолжал допытываться Тезей.

– Я строю башню, - нехотя пояснил Тимон.
– Удалюсь туда от всех вас.

– То, что ты строишь, будет башней?
– в свою очередь удивился Академ.

– Ты что-нибудь имеешь против?
– хмуро повернулся к нему Тимон.

– Нет, нет, чего сердишься.
– Академ был поражен услышанным.
– Лично я не собираюсь строить такой башни, друг Тимон. Но понять-то мы друг друга можем... Почему ты не позволяешь мне удивиться?

А Тезей, глядя на Тимона, почему-то вспомнил

Скирона, которого пришлось ему убить под Элевсином и который тоже настаивал на простоте внегородской жизни первородного братства и на святости быта предков.

Когда гости ушли, Лаодика вдруг вздохнула:

– Академ говорит, что мы можем понять друг друга... Но если наше разномыслие передастся когда-нибудь тем, кто у подножья Акрополя, толпам, сколько может пролиться крови...

Тезей в эту ночь заснул сразу. Сказалось, верно, возбуждение, напряжение на совете. Однако среди ночи Тезей также мгновенно и пробудился. Может, тоже от дневного напряжения, но и еще от чего-то. Сон слетел с него, как слетает покрывало, сорванное со спящего. Надо было идти. По крайней мере, оставаться в помещении не хотелось. Тезей поднялся, покинул дворец, пересек площадку Акрополя, спустился вниз и через ворота, где почему-то не обнаружилось никаких признаков охраны, вышел в Нижний город. Он двинулся не прямо, в сторону Ареопага, а свернул, или, лучше сказать, соскользнул по извилистой земляной лесенке налево, к старому храму Диониса. Пройдя еще немного, он оглянулся и увидел освещенную лучами луны маску Горгоны-Медузы на стене Акрополя. "Береги меня", - почему-то попросил Тезей без слов эту маску, отгоняющую невзгоды. Миновав пещеру, уходящую в толщу царственного холма, и храм Фемиды, Тезей вышел к святилищу Асклепия, где невидимый во тьме внятно и беспечно шумел источник.

Жилых помещений с этой стороны Акрополя не было. Сплошь - святилища. Далеко не самые главные для города, но собранные вместе, при полном отсутствии житейского, бытового, они составляли единый комплекс, словно созданный самими богами. От могилы Колосса виделся уже и старинный храм Диониса. Странно, но внутри него горел свет. Тезей подошел к самому порогу храма, и из света к нему вышла Ариадна.

– Ты пришел, - сказала она.

– Как видишь, - ответил Тезей, охваченный внезапным волнением, но не удивленный, словно этого он и ждал.

– Как ты тут?..

Наверное, Ариадна хотела добавить "без меня", но не произнесла.

– Ты, я думаю, лучше теперь знаешь, как мы тут, - ответил Тезей, почувствовав прилив ревности.

– Знаю, - согласилась Ариадна.
– И еще я знаю, что у нас с тобой родился сын.

– Зачем ты мне говоришь это?
– выдохнул Тезей.

– Почему бы тебе не знать этого, - резко сказала Ариадна.

– Это жестоко.

– Не более, чем многое другое, - ответила Ариадна, но уже мягче, а оттого и печально.

– Как его звать?

– Керам.

– И что Дионис?
– глухо спросил Тезей.

– Мужчины, будь они боги или смертные, бывают довольно самоуверенны. Это мешает им разглядеть истину. Дионис считает Керама своим сыном.

– Кажется, вы быстро лишаете нас самоуверенности.
– В голосе Тезея звучал упрек.

– Тебе ли говорить об этом, - холодно посмотрела на него Ариадна, но снова смягчилась.
– Не мучайся. Я опять пришла помочь тебе. Ты должен построить храм для Диониса.