Торговцы плотью

Сандерс Лоуренс

— Кажется, я наконец-то поймал суть, — с надеждой объявил Артур. — Сейчас пишу пятый вариант. Единственное, что меня беспокоит, так это раннее детство героя: по-моему, я сделал его слишком несчастливым.

— Если б у людей было счастливое детство, в Америке не нашлось бы ни одного драматурга.

— Наверное… — глубокомысленно протянул Артур. — Кстати, Питер, а вот ты о своем детстве никогда ничего не рассказывал.

— Чуть выше среднего, — пожал я плечами, — не то чтобы плохое,

не то чтобы хорошее.

— А вообще-то родственники у тебя есть?

— Естественно. Родители уже умерли, но в Спокане живет сестра, она замужем за владельцем автомойки, и у них восемь детей. Каждый год она с запозданием в месяц поздравляет меня с днем рождения. Открыткой. Хорошие, здоровые отношения.

— А у меня родичей полно, — со вздохом произнес Эндерс. — Боже правый, и все живы! Они все шлют и шлют мне деньги, а ведь сами еле концы с концами сводят.

— Успокойся, если б они не могли себе это позволить, они бы и не слали. Кроме того, когда твоя пьеса прогремит на Бродвее, ты им все вернешь.

Наконец принесли давно заказанные стейки с жареной картошкой, помидорами и мелкими маринованными луковками. Артур попросил еще чесночного хлеба, и мы распили бутылочку пива «Хайнекен».

— Слушай, у меня вчера в магазине была жутко забавная покупательница, — начал я издалека. — Она уже три раза к нам заходила, видно, денег куры не клюют: покупает все самое дорогое, но при этом разных размеров. Я так понял, для разных мужчин.

— Может, у нее несколько сыновей?

— Ну, она не такого возраста.

— Красивая?

— Скорее ухоженная. Между прочим, мне показалось, что она ходит к нам из-за меня. Потому что она все время ждет, чтобы именно я ее обслуживал. А вчера, когда я выписывал ей чек на кашемировый свитер, она так впрямую и спросила, не хочу ли я ее трахнуть.

— Шутишь!

— Клянусь! Сам сначала своим ушам не поверил, но она именно этого и хотела. И мало того: она согласна заплатить.

— Вот это да! А сколько?

— Пятьдесят.

— Ого!

— Можешь представить, каково искушение! Пятьдесят баксов за то, чтобы скоренько перепихнуться.

Эндерс, безумно и безнадежно влюбленный в Дженни, с негодованием произнес:

— Но ты же не можешь так с Дженни поступить!

— Конечно, потому я и сказал этой даме, что люблю свою жену. А она засмеялась и спросила, не знаю ли я кого-нибудь, кто бы заинтересовался этим предложением.

— Господи, да она настоящая нимфоманка!

— Не похоже, — на полном серьезе возразил я. — Просто богатая тетка, немного хищная, понимающая, чего она хочет, и готовая за это заплатить.

— Боже мой, куда катится мир, — с возмущением и удивлением произнес Эндерс.

— Как насчет кофе и бренди? —

предложил я.

Артур недавно начал курить трубку. Вот и сейчас он ее торжественно набил, перепортил три спички и отложил, так и не закурив. Затем глотнул бренди и, стиснув зубы, переспросил:

— Пятьдесят долларов?

И я уже не впервые поразился тому, как легко обдурить невинного.

— Что, заинтересовался? — небрежно спросил я.

— Ну, не знаю… Да и где бы я мог этим заняться?

— Да хоть у нас. Меня весь день дома нет. Кстати, это ведь ты у нас хотел испытать все на свете?

— Ну что ты! — Эндерс захихикал. — А как ты думаешь, она еще зайдет в магазин?

— Наверняка. Так устроить тебе это дело?

— Ух… Слушай, а сколько времени, ну, надо с ней пробыть?

— Да все от тебя зависит… Но не думаю, что больше часа.

Глава 10

Понятия не имею, каким словом называют мужчин-проституток. Ближе всех «жиголо», но это слово вызывает в памяти хлыща с набриолиненными волосами и усиками, который только и делает, что танцует танго.

Так что определения, которое соответствовало бы нашим отношениям с Мартой Тумбли, человечество еще не выдумало. Но тому, что я проделал с Артуром Эндерсом, название имелось — сутенерство. Сутенер — тот, кто зарабатывает деньги торговлей чужими телами.

Однако этим же занималась и Марта Тумбли: я предоставлял мужское тело, она — женское. Мир перевернулся вверх дном. Интересно, оплачивались ли ее услуги тоже?

Я размышлял над этим вопросом в баре французского бистро на Пятьдесят первой улице — там я поджидал Дженни Толливер.

Я сюда явился прямо из «Королевских дланей» и потому не сменил свою униформу: темно-синий блейзер с медными пуговицами, серые фланелевые брюки, черные ботинки, белая рубашка и галстук с полосками какого-то английского клуба, к которому я, естественно, не принадлежал.

В зеркале на стене бара отражался черноволосый мужчина с сардонической улыбкой. В этой улыбке, решил я, определенно есть что-то дьявольское. Тем более что карман приятно оттягивал бумажник с зарплатой, выданной «Королевскими дланями», и тем, что осталось от денег Марты.

Дженни Толливер примчалась в половине девятого. Она запыхалась, глаза ее сияли. Толпа театралов уже расползалась, и мы заполучили угловой столик, заказали джин «Гибсон» и сидели, взявшись за руки.

На Дженни были черные шелковые брюки и туника цвета меда, почти никакой косметики, свои орехового цвета волосы она распустила, и они гривой укутывали плечи. Она была самой красивой девушкой в этом ресторане, о чем я ей и сообщил.