Трибунал

Смородин Павел

Медали и ордена, которыми он обычно украшался на торжественных мероприятиях, сейчас лежали отдельно в специальной коробке. Выглядело это так, словно мертвец отрекается от них.

Единственная награда, которую Полковник рассмотрел на мундире, был маленький серебряный значок, такие выдавали второму лучшему ученику на курсе в военной академии. Трудно было не узнать этот значок, особенно если с внутренней стороны пиджака у тебя приколот такой же.

Только золотой.

Картина была самой простой и банальной: генерал Анри-Филипп Пулар рассчитал и отпустил прислугу, сам оделся в парадную

форму и поднялся на балкон. Там он сел на свое любимое место, махнул коньяка для храбрости, взглянул последний раз на сад, а после взял пистолет и вышиб себе мозги.

Дыра в виске размером с добрый дюйм, наградной пистолет лежал у ног. Судя по тому, как кровь на виске уже свернулась и почернела, сделал он это не меньше двух дней тому назад.

— Ну вот и поговорили, — произнес Полковник с горечью и сел на свободное место.

С балкона открывался великолепный вид на некогда прекрасный сад. Примерно так же они с Анри-Филиппом сидели последний раз, курили и пили такой же коньяк. Стакан он наполнил наполовину, отхлебнул немного и взялся за бумаги. На внешней стороне листка было только одно слово: «Генриху».

Буквы были неровными, и явно писались дрожащими руками, это угадывалось в слабом нажиме пера и кривых завитках. Собственное имя Полковник скорее угадал, чем прочитал. Похоже, слухи про инсульт у Пулара не врали. Губа сама собой дернулась, словно у волка. Полковник развернул письмо и принялся читать последние слова к себе.

'Привет, старый друг.

Раз ты это читаешь, то я в своих выводах не ошибся и это действительно ты. Как ты понимаешь, я не мог не узнать твой «почерк», потому как всегда восхищался твоим умением «переворачивать доску». Вижу, что за годы, пока тебя не было в городе, ты не растерял этого умения.

Знаешь, старый друг, я всегда завидовал этому твоему умению, как и твоей безграничной смелости. Мне ее так не хватало тогда, десять лет назад. Думаю, что ты не мог не слышать, как меня полоскали в прессе, называли трусом и мерзавцем, укравшим у себя же победу. Сейчас, после стольких лет, мне еще труднее признавать свои ошибки, но эту я признаю и не оспариваю.

Без тебя, мой друг, я действительно струсил. Я не оправдывался ни перед кем и никогда, но сейчас сделаю исключение только для тебя. В память о нашей дружбе.

Когда пришли новости, что тебя убили, я понял, что вдруг оказался один. Совсем один.

У меня больше не было ни одного надежного союзника. Я готовился к победе, а получил в итоге потенциальный бунт генералитета и измену. Это было просто ужасно — все генералы штаба разом превратились в толпу склочных ублюдков, готовых перегрызть друг другу глотки ради места командующего. Я был, как лошадь, подыхающая от зноя, вокруг которой уже собрались грифы.

Твоя смерть словно открыла для меня второй фронт. В столице. Я разом вышел из фавора у всех, кто еще вчера прочил мне маршальский жезл. Император больше не писал мне писем, а только посылал телеграммы

и директивы. Разом я оказался вычеркнут и из благородного света. Произошло все это так быстро и резко, что я просто не выдержал и сломался.

Я был разбит и зол на всех вокруг.

Зол на двор, императора, на тебя.

За эту мою слабость я хотел бы попросить прощения отдельно. Я всегда завидовал тебе, Генрих. С самой учебной скамьи и все годы после. Те чудеса, что ты творил на поле боя, я завидовал им и тщетно пытался повторить. Как итог я напрасно угробил еще пару десятков полков, прежде чем понял, что далеко не гений вроде тебя, а обычный благородный шарлатан не на своем месте. Те сотни и тысячи людей, которых я погубил зазря, они виделись мне на каждом углу. Они шли за мной единой молчаливой и осуждающей толпой, являлись во сне.

Я тогда натурально сходил с ума, дружище. В каждом солдате я видел завтрашнего мертвеца, которого расстреляют, заколют, зарежут, сожгут, отравят газом или взорвут. Я больше не мог выносить весь этот бесконечный кошмар. Так что был готов выступить на мирных переговорах с нашей стороны. И именно поэтому согласился на невыгодный мирный договор. Я хотел остановить смерти на фронте.

Вот только я не понял, что общество, отравленное войной, распнет меня. В том чертовом вагоне, пахнущем свежим лаком и политурой, я умер как солдат и переродился как величайший трус'.

Во рту пересохло. Полковник буквально влил в себя остаток коньяка и наполнил стакан второй раз. Теперь до верха. Опрокинул второй одним махом. Глаза его сами собой наполнились слезами. Он еще раз взглянул на тело своего друга и некогда командира.

— Прости, что оставил этот кошмар на тебя, Анри. Ты такого точно не заслужил.

Мертвец ничего не ответил. Полковник взял второй лист и продолжил тяжелое чтение.

'Знаешь, Генрих, я скучаю. И скучал все это время без тебя. Мне не хватает наших бесед, не хватает споров и диалогов о книгах. Я столько раз придумывал аргументы, которыми пригвоздил бы тебя к стенке в очередном споре о философии или истории, а теперь просто боюсь.

Боюсь нашей встречи и тебя.

Я понимаю, что ты восстал из мертвых не просто так. Ты зол на меня, как и те тысячи людей, которых я подвел. Что же, я признаю перед вами свою вину, господа. Я виновен перед всеми вами в том, что подвел вас. Я наплевал на вашу жертву, ваши страдания и поддался собственной трусости и слабости.

Прости мне эту слабость, мой друг, ведь теперь я просто немощный старик, неспособный даже задницу вытереть без помощи сиделки. Ты хочешь возмездия и справедливости, и ты их заслужил не меньше других. Твой этот «Трибунал» — необходимое зло, как скальпель, вырезающий опухоль. Я понимаю это, принимаю все твои обвинения. Защищаться я не стану, потому как сам буду первым среди собственных обвинителей.