Тринадцать
Шрифт:
Константин понял, что вышел на подиум, под свет самых мощных прожекторов.
– Язык сразу в жопу, да? – продолжил допрос туземец, сидевший рядом с девушкой. – Ты ехай спокойно, да, и тебя никто не обидит… Слышь, нет, чудо?
Костя втянул голову в плечи. Он не боялся этой сволочи – он ее презирал всем своим существом, – но ничего не мог ей противопоставить. У него было только одно оружие – слово.
– Я не чудо, – вымолвил он, избегая смотреть противнику в глаза.
– А?! – не расслышал тот. – Чего ты там бормочешь? Серый, я ничё не услышал.
Сосед Кости незамедлительно
– Громче говори, земляк.
Костя поднял голову.
– Я не чудо, а вы…
Туземцы в ожидании раскрыли рты.
– …вы подонки, – продолжил Константин негромко, но каждое его слово теперь слышали все сидящие в машине.
– Ну, продолжай, земеля, – великодушно разрешил хулиган. Костя не заставил просить себя дважды.
– В вас нет ничего человеческого! Вы – организмы, потребляющие и испражняющиеся и ни на что больше не годные. И разговаривать с вами не о чем, убирайтесь вон из машины, дышать невозможно…
Какое-то время в салоне висела тишина. Потом кто-то на передних сиденьях захихикал. Конечно, от худенького парня в дешевой куртке и с папкой под мышкой ожидали чего-то подобного (вернее, чего уж там – не ожидали вообще ничего), но к таким причастиям никто подготовиться не успел.
– О как, – сказал хулиган.
Девушка, за честь которой так отчаянно бросился сражаться Костя, смотрела на своего непрошеного рыцаря с нескрываемой досадой. Такой взгляд можно увидеть на школьной вечеринке у девчонки, которой по условиям игры «Бутылочка» придется поцеловать какого-нибудь штатного изгоя, не отмеченного никакими заметными достоинствами (или хуже того – отмеченного кучей прыщей). И пусть сама девчонка при этом может быть далеко не аристократка и не «Мисс Вселенная», да и прыщавому изгою вряд ли кто-то предложит крутануть бутылку, взгляд от этого не становится менее убийственным.
«Блин, урод, заканчивай за меня заступаться!» – умоляли глаза молодой пассажирки. Пожалуй, именно это больше всего и огорчило «черного человека» Константина Самохвалова в то нежное октябрьское утро.
– Подонки, – повторил он уже куда-то в пустоту, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Шеф, останови у набережной! – крикнул один из хулиганов. Машина сбросила скорость, притормозила у пологого и покрытого пожухлой травой берега городской речушки.
– Земеля, твоя остановка!
Они взяли Костю под локотки, потащили к выходу.
– Куда вы его?! – вмешалась толстая тетка, сидевшая у двери. – Оставьте мальчишку в покое, нашли с кем связываться, два здоровых лба, рожи вон откормили!..
Туземец по имени Серый сделал широкий замах кулаком.
– Сиди, жопа!!!
Тетка тут же замолкла, как Молли Браун в полупустой шлюпке «Титаника». Больше никто за худенького интеллигента не вступился – мужчин в салоне уже не осталось, а водитель, пожилой загорелый крепыш, опустил на лицо козырек бейсболки и отвернулся в сторону. Происходящее в его собственной машине никоим образом его не касалось.
– Подонки, – с грустной улыбкой пробубнил Костя.
Его вытряхнули на асфальт, дотащили до берега. Вокруг не было ни души – на сотни
Серый передал товарищу недопитую бутылку пива, взял Костю за воротник куртки, притянул парня к себе и свободной рукой влепил пощечину. Удар был чудовищной силы – голова интеллигента едва не соскочила с тонкой шеи. Второй удар пришелся в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Несчастный парень уронил папку и со свистящим звуком, выходящим изо рта, стал оседать.
Били молча. Серый, словно разминающийся перед тренировкой футболист, не спеша нанес несколько неслабых ударов ногой в грудь и живот. Его приятель отметился тычком в голову. Все это время Костя не предпринимал ни малейших попыток дать отпор, только свернулся в клубок и прикрылся руками.
Через пару минут, проверив, что жертва не отбросила копыта, туземцы вылили на нее остатки пива. Потом Серый начал расстегивать ширинку штанов.
– Ты еще насри на него, придурок! – смеясь, остановил его приятель. – Пошли, пока народ не сбежался.
Наградив избитого и униженного Константина Самохвалова еще парой пинков, они направились к насыпи у дороги. Серый приготовился голосовать, чтобы остановить такси.
Костя добрался до дома уже ближе к вечеру, когда солнце наполовину скрылось за пустырем. Пришел пешком, волоча куртку по земле. Папки с ним не было – наверно, в расстроенных чувствах забыл у реки, – лицо украшали царапины и отливающие всеми цветами радуги синяки. Костя вполне уверенно держался на ногах, но было видно, что парень измотан и морально раздавлен.
Он просидел на берегу, в двух метрах от кромки воды, почти весь день, забыв о занятиях в институте и о запланированной встрече с преподавателем химии. Смотрел на зеркальную гладь еще чистой реки, бросал камешки и думал, думал, думал.
Бог весть о чем.
Его возвращение наблюдал из окна квартиры на третьем этаже человек в инвалидной коляске и в темных очках. Ему было много лет, он с трудом дышал, не очень хорошо видел и почти не разговаривал, поскольку совсем сгубил свои голосовые связки бесконечным курением. Если бы не суперсовременная инвалидная коляска, в оснащении которой не хватало только, пожалуй, спутниковой связи и реактивного двигателя для вертикального взлета, то старик к своим приличным годам выглядел бы совсем как развалины древнего святилища Аполлона.
Но когда он увидел в окно побитого Константина Самохвалова, что-то в нем сверкнуло. Старик преобразился. Дыхание стабилизировалось, на губах заиграла хищная улыбка, и даже цвет лица из бледно-коричневого стал превращаться во что-то более присущее живому организму.
– Подонки, – пробубнил старик, поднимая очки на лоб. – Сущие скоты, прости господи…
Когда Костя ушел из его поля зрения, старик вернул очки на место, откатился от окна к столу и взял из красивой и, судя по виду, дорогой коробочки сигару. Закуривать не торопился, мял сигару в руках, поглядывая на настенный календарь с изображением полуобнаженной брюнетки.