Тринадцать

Асанов Сергей

– Вон там, за окном.

– Все-все?

– Ну… почти. Вы не согласны?

– Конечно, нет. Это слишком, Костя. Ты явно сгущаешь краски.

– Вы считаете? Тогда скажите, почему люди равнодушно проходят мимо лежащего на асфальте человека? Почему суд дает жалкие десять лет ублюдкам, которые избили и сожгли обычного прохожего в Вечном огне только за то, что он сделал им замечание? Почему из всех, кто ехал тогда со мной в автобусе, никто не решился вмешаться, включая водителя? А?

– Ну… кхм… вступилась

же одна женщина.

– И она предпочла не продолжать, когда увидела, что ей тоже может достаться. Вы понимаете, о чем я говорю? Мы одиноки. Мы никому не нужны. И нам никто не нужен. Попытайтесь меня переубедить.

– У тебя есть мать. Ты нужен ей, а она нужна тебе. Не согласен?

– Это всего лишь биология, Татьяна Николаевна. Это на уровне инстинктов. Кошка вылизывает своих котят, и что?

– Что?

– А ничего. Она, кстати, потом о них тоже забывает. Кошки вообще очень быстро все забывают. Счастливые создания.

– Ну хорошо, допустим, мир населен подонками, которым нет никакого дела до чужого горя или чужого счастья. Примем это за истину…

– Это истина…

– Я сказала – хорошо, допустим. И что из этого следует?

– В смысле?

– В том смысле, что одной констатации факта мало. Твои многочасовые медитации привели тебя к каким-нибудь более глубоким выводам – или это все, к чему ты пришел за три дня?

– Нет…

– Что, прости?

– Нет, это не все.

– Любопытно было бы услышать.

– Вам интересно?

– Да, разумеется.

– Кхм… уверены?

– Костя!

– Хорошо. Вы сами напросились…

…На этом месте Татьяна Николаевна остановила запись и убрала диктофон, похожий на толстую авторучку, в сумочку. Затем как ни в чем не бывало вернулась к своему чаю с печеньем.

– Мы не будем слушать дальше? – спросила Елена Александровна Самохвалова.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я и так достаточно далеко зашла. Вы слышали о таком понятии, как врачебная этика?

Самохвалова нахмурилась:

– Конечно.

– А я все-таки врач, не забывайте об этом. В случае с Константином я работаю прежде всего в его интересах, и то, что я передаю вам часть наших разговоров, не делает мне чести. Вы понимаете?

Самохвалова со вздохом кивнула.

– Поэтому не ждите от меня большего. Это был последний фрагмент, который я дала вам послушать, договорились?

Елена Александровна опустила голову и прикрыла рукой глаза.

– Не переживайте вы так, Лена, все наладится.

– Когда?

– В свое время. Костя еще очень молод, и интеллекта у него хватит, не побоюсь этого слова, на пару Эйнштейнов. Он справится, я в этом уверена.

Татьяна Николаевна пыталась смягчить тон, чтобы успокоить клиентку, но у нее ничего не вышло. Напротив, Самохвалова еще больше расстроилась и даже

начала нервничать.

– Его интеллект меня как раз и пугает! Вы думаете, его в первый раз так избивают?

Психолог молча смотрела в свою чашку.

– Да его бьют постоянно, с первого класса школы!

Татьяна Николаевна продолжала молчать. Конечно, она знала, что Костю бьют. Она знала о нем почти все, и те дозы информации, что она позволяла себе донести до материнского уха, были даже не надводной частью айсберга, а самой его верхушкой. Знай мать всю правду о своем любимом мальчике, ее пришлось бы долго лечить.

– Его бьют за все! За то, что не так одевается, не так ходит и по-другому смотрит. За то, что другую музыку слушает и не скачет как полоумный на этих дискотеках. За книжки, которые он читает, и за мысли, которые он высказывает. Он всю жизнь пытается демонстрировать, что он не такой, как все, он никогда не прятался, не пытался слиться с массой и подстроиться под нее – и его за это бьют постоянно, понимаете?! У парня сложилось мнение, что всех, кто не похож на других, подвергают таким издевательствам. Он не видел другого!

Тут Татьяна Николаевна пошла в атаку:

– А вот это частично ваша заслуга. Вы оставили парня один на один со всем миром. В какой-то момент он понял, что не может рассчитывать даже на вашу поддержку. И это его сломало.

Самохвалова снова вздохнула. Заплакать пока не получалось, нужно было вести конструктивный диалог.

– Тут вы правы. Мишка, покойничек, его отец, умел с ним разговаривать, а я так и не научилась. Мы ведь уже восемь лет вдвоем живем. Самый сложный возраст у него пришелся на безотцовщину… а я не могу ничего сделать.

– Есть золотое правило: не можете помочь – просто не мешайте. Не мешайте ему жить так, как он считает нужным, не пытайтесь советовать, расспрашивать и требовать результатов.

– Но ведь он…

– Да, его будут продолжать бить, и, возможно, даже ногами. Но вы же не хотите броситься с кулаками на его защиту, верно?

Самохвалова попыталась улыбнуться.

– Вижу, что хотите. Вас так и подмывает заслонить его своим телом. Не вздумайте этого делать.

– Хорошо, не буду.

Татьяна Николаевна отодвинула чашку, поднялась из-за стола.

– Ну, спасибо за чай, я пойду, пожалуй.

Самохвалова тоже поднялась, засуетилась:

– Я хотя бы могу звонить вам, как раньше, в случае чего?

– Конечно, звоните в любое время.

Они прошли в прихожую. Самохвалова хотела еще о чем-то спросить, но Татьяна Николаевна не дала ей ни малейшего шанса.

– Погода-то какая стоит! – сказала она с улыбкой. – Даже не верится, что зима идет.

– Да, действительно, – вздохнула Елена Александровна.

На том и распрощались.