Тринадцать
Шрифт:
Впрочем, в этот раз все обошлось. Кабина скрипнула пару раз и благополучно приземлилась на первом этаже. Семенов вышел на улицу.
«Наверно, стоит пожаловаться в ЖЭК, пока кто-нибудь не застрял в этом гребаном лифте, – подумал он, щурясь на солнце. Затем он посмотрел на часы. – Хм, нет, уже не успею. Ладно, ну их в жопу, запаришься бегать. Без них проблем хватает…»
Часть вторая
…КТО-ТО ЛАПКУ СЛОМАЛ – НЕ В СЧЕТ
Про этих молодых людей говорили, что они напрасно тратят
Ее звали Оля, и она жила в доме номер 13 по Тополиной улице – во втором подъезде в 48-й квартире. Он звался Максимом, и он приходил к ней, долго ждал ее во дворе, сидя на лавочке возле песочницы и глядя на ее окна – ни дать ни взять влюбленный менестрель, для полноты картины не хватало только гитары и пышной шляпы с перьями. Впрочем, однажды он явился и с гитарой, чем вызвал неподдельный интерес у дяди Пети. Они целый час (пока Оля принимала душ и прихорашивалась у зеркала) сидели в песочнице и обсуждали новейшие течения в мировой музыкальной культуре. Максим виртуозно сыграл пару вещей из классических «Пинк Флойд», дядя Петя в ответ немножко коряво, но в целом очень достойно изобразил «Полет шмеля». Когда через час вышла Оля, роскошная и благоухающая, как ранняя весна, на нее уже никто не обращал внимания.
Максим учился в каком-то техническом колледже, правда, внятно не мог рассказать ничего ни о своей специальности, ни о перспективах, которые ему эта специальность сулила. Скорее всего он просто протирал штаны на лекциях, а зачеты и экзамены сдавал благодаря хорошим отношениям с умными девчонками-однокашницами. Оля, напротив, поступила в прошлом году в престижный госуниверситет на факультет психологии, и это был более чем осознанный выбор – иного просто не позволяли воспитание и среда обитания. Она хотела стать психологом и не без оснований полагала, что у нее получится. По крайней мере Максим нередко испытывал на себе ее недюжинный потенциал: она часто помогала ему советами, когда его непростые отношения с родителями окончательно заходили в тупик. Поговорив с ней, парень чувствовал себя не таким несчастным и одиноким, как час назад.
Летом он приезжал за ней на мотоцикле, и она, июльская длинноволосая фея в джинсах с низкой талией и короткой блузке, запрыгивала на заднее сиденье, обхватывала своего рыцаря, и они уносились прочь, поднимая такой шум, что игравшие во дворе маленькие детки в ужасе бросались к матерям.
– Во, опять на дикий пляж поехали развратничать! – ворчали бабки, просиживавшие зады на скамейке перед вторым подъездом. – Тьфу, срамота!
– Эх, что вы понимаете, глупые старые женщины! – заступался за молодых людей дядя Петя. – Это ж любовь! Вспомните себя в их годы!
Бабки морщили лбы, очевидно, вспоминая свою бурную молодость, и приходили к выводу, что ничего подобного в ней не было, отчего они тут же приходили в еще большую ярость.
– Да мы в их годы-то работали
– Ну, тогда мне жаль вас, старые глупые женщины. – И озорник дядя Петя принимался наигрывать траурный марш Шопена в ритме вальса…
Прошлой зимой молодые люди на пустыре позади дома скатали гигантскую снежную фигуру. Начали с маленького шарика, а потом, собрав вокруг себя детвору из ближайших дворов, докатали его до размеров яиц Кинг-Конга. Затем наверх закинули еще один шар поменьше, сверху – совсем маленький, водрузили на макушку детское пластмассовое ведерко, проковыряли пару глаз-угольков, а вместо морковки в морду воткнули пластиковую бутылку из-под колы. Получился классический Снеговик с правильными формами и без всяких постмодернистских прибамбасов. Снежный красавец стоял на пустыре до весны, и никто не смел его тронуть. Он всем казался каким-то невиданным чудом.
Конечно, случалось, что они и ссорились, причем ссоры, как и Снеговика, тоже можно было назвать классическими и почти образцовыми. О таких ссорах мечтают все молодые семьи – чтобы и душу как следует отвести, и при этом брак не разломать в мелкие щепки.
А дело было так. Однажды Максим на вечеринке выпил лишнего и начал флиртовать с Олиной подружкой – длинноногой моделью Оксаной. Нельзя сказать, что девица очень уж ему была нужна, но Максимка не был бы романтиком, если б не завел маленькую интрижку, чтобы растормошить свою потерявшую бдительность девушку.
Закончилось все звонкими пощечинами, обвинениями в измене, громогласными разборками в духе Лорен – Мастроянни под окнами родительского дома Ольги… и страстными поцелуями в подъезде. О, это была сказочная ссора, и дядя Петя, наблюдавший за происходящим со своей неизменной песочницы, радовался, как ребенок, и тихонько наигрывал свою любимую «Эммануэль».
В общем, это была очень красивая и милая молодая пара, и те, кто говорил, что у них все равно ничего не выйдет, были совершенно правы. Ошиблись предсказатели только в причинах.
Нынешней осенью Максим появлялся во дворе редко. Он объяснял это загруженностью на работе – парень рассказал Петру, что устроился в какую-то серь–езную фирму, то ли торгующую компьютерами, то ли занимающуюся их ремонтом, но суть была в том, что теперь у Максимки свободного времени оставалось все меньше и меньше. Впрочем, как утверждают физики, если в одном месте убудет, то в другом обязательно что-то неожиданно нарисуется, и у Максима действительно стали появляться деньги. Обычно он не уделял им особо пристального внимания, полагая, что не деньги помогают ему быть счастливым, но сейчас, очевидно, в его жизни что-то изменилось. Дядя Петя, кажется, догадывался, где порылась пресловутая собака.
Вечером 28 октября Максим появился во дворе в тот момент, когда Петр помогал мужикам – его недавним собутыльникам Саше и Ване, ставшим вместе с ним свидетелями самоубийства Сабитовой, – менять резину на их автомобилях. Они тусовались на углу дома, уже закончив возиться с грязной, как колхозный трактор после уборочной, Сашкиной «девяносто девятой», и планировали после небольшого возлияния приступить к «пятнашке» Ивана. Тут-то дядя Петя и отвлекся.
– Ух ты! – присвистнул он, вытирая руки мокрой тряпкой. – Максимка-то как вырядился!