Трупоукладчик
Шрифт:
— А если того. Они нас, — поинтересовался мой боевой товарищ. — В коробочку возьмут.
— В городе, не думаю. А на трассе могут.
— Ну?
— Что «ну»?
— Того?.. Стрелять?
— Только в крайнем случае.
— Не понял.
— Только по мере необходимости.
— Алекс, ты прямо скажи, могу я свои пушки?..
Я обреченно махнул рукой — можешь, однако большая просьба не шмалить из «Мухи» по Кремлевской стене, посольству USA, Большому театру и прочим достопримечательностям столицы. И мой друг ушел
Словом, была проведена определенная работа, и в 22 часа 30 минут операция «Перец чили» вступила в завершающую стадию, если выражаться языком милицейского протокола.
Посольские ворота открыты, и с улицы хорошо просматривается парадный подъезд. К нему причаливает «Мерседес», в его салоне исчезают человек в сомбреро и мальчик в вязаной шапочке. Их провожает дипломатическая челядь. С пожеланиями счастливого полета. Затем лимузин выплывает из дворика посольства, как теплоход из родной гавани…
Какие можно испытать чувства, когда мимо твоей служивой, мопсообразной носопырки проплывает лакомая и такая близкая добыча? Верно, чувства только положительные. И поэтому не удивительно, что за приманкой на колесах сразу стартовали охотники. Тоже на колесах.
Судя по переговорам, они готовили перехват на пути к аэропорту. Боюсь, что мечта Николаша замастырить солнечное затмение из гранатомета воплотится в жизнь. О чем я ему и сообщил по мобильному в «Мерседес».
— Отлично, — азартно ответил на это боец. — Хоть сейчас вломлю в дуду!
Я повторил просьбу пока этого не делать. В общественных местах. Пусть уж потерпит до удобной для запуска ракет скоростной трассы Москва Запендюханск.
Когда бурчание «жучков» прекратилось из-за удаления объекта, где они прекрасно прижились, наступил час «Ч» и для нас.
Загрузившись в трудягу джип, мы тоже отправились в Шереметьево-2. Но кратчайшей дорогой.
Улицы, проспекты и площади, освещенные матовыми фонарями и рекламными огнями, отдыхали после напряженного дня. Здания и жилые дома темнели за полосами света. Возникало впечатление, что автомобиль мчится в каньоне, освещенном холодным светом луны.
Через сорок минут наша разношерстная и помятая группа миновала стеклянные двери, ведущие в мексиканский рай. Некоторых из нас.
В зале ожидания мелодичный гонг и приятный женский двуязычный голосок сообщал о вылете-прилете воздушных судов. Посадка на лайнер Moskva — Mexico была уже объявлена. Мы устремились к таможенному контролю. Дон Фредерико подал свой дипломатический паспорт молоденькому прапорщику, похожему на пограничника Карацюпу. Подозрительным прищуром. Вопросов к дипломату не возникло. Равно как и к его внуку.
Вопросы возникли у меня. Цапнув юношу за рукав, я утянул его на нашу территорию. И гаркнул: где, к такой-то матери, документы? На что гранадский принц отмахнул вяленькой ручкой
— Там.
— Где там? — Никогда не думал, что столько выдержки. У меня. — У кого? Говори, родной, а то поезд от перрона…
— Мы же, кажется… В аэропорту?
И почему я не пристрелил эту профурсетку сразу? Как только увидел. Есть вопросы, на которые трудно ответить, это правда.
— Ну?
— Они у Оленьки.
— У какой Оленьки?! — похолодел я, как полярник на льдине.
— Она у нас вожатой… была. А сейчас — в библиотеке… Школьной.
— Что?! — заорал я. И так, что все страны мира в лице их граждан повернулись ко мне. Укрывая телами своих малолетних детей.
— У нее, у нее.
— Не может быть?! — не верил собственным ушам. — А при чем тут семейство Лариных. Черт подери!
— Саша, — вмешалась Рита, — Рафаэль говорит правду.
— Что?!
— Я все тебе объясню. Отпусти человека. Поезд от перрона…
— Какой поезд? — потерял я окончательно свое лицо. И отпустил чужой рукав.
— Счастливо, Рафаэлька! — пожелала девушка уходящему на мексиканскую территорию.
Гранадский принц оглянулся и крикнул со слезами на глазах:
— Маме!.. Маме передайте, что я… на поезде. Это шутка про поезд, я понял. — И уходил, уходил, уходил в глубину коридора. Накопителя, тьфу, пассажиров. Только что был — и вот его нет. Нет. И нельзя его больше помацать руками, как мираж.
Странные метаморфозы происходят вокруг, это правда. В том числе и со мной. В конце концов я сказал, как выматерился:
— Ничего не понимаю!
— А я все понимаю, — сказала Марго и, взяв меня под руку, повела в бар. Пить кофе. Ждать отлета Boing-747. И говорить по душам.
Отвратительное, горькое пойло мы выпили, отлета лайнера в страну кактусов дождались и даже поговорили по душам, но я как чувствовал себя идиотом, так и продолжал чувствовать. Такого чудака на букву «м», как я, можно было искать днем с огнем. Искать на всей территории республики. И не найти, ей-ей.
По уверениям Риты, документы и видеокассета находятся у Оленьки, которая младшенькая и которая трудится библиотекарем в школе, где…
— Да знаю я эту Оленьку, — в сердцах плюнул я в чашку с кофейным пойлом. — Беседовал про жизнь, как с тобой… Тьфу ты, я дундук! То-то она так суетилась у столика своего… Ну, конечно! А я, Пинкертон хренов, страдал от собственного распиздяйства. Хотя кто же мог подумать? Тут бы даже бравый милиционер Пронин застрелился от тоски. — А как, черт, её фамилия? Ларина?
— Нет, Зайченко.
— А при чем тут семейство Лариных? — взбеленился я. — Ну, Зайченко!
— Саша, все просто. Младшенькая Оленька и старшенькая Татьяна играли в школьном спектакле «Евгений Онегин». Сестер помещика Ларина. Мама Рафчика помогала им с платьями, там… декорациями… Ну, понимаешь.