В никуда
Шрифт:
– Мой отец служил в армии Южного Вьетнама в чине капитана. Убит прямо здесь, на месте этого сада, где когда-то стоял императорский дворец. Его нашли после боя в развалинах вместе с другими пятнадцатью офицерами и солдатами. Руки связаны за спиной, раны в головах. Их явно расстреляли.
Теперь понятно, почему у мистера Анха такие антикоммунистические настроения. Но откуда мне знать, может, весь его рассказ – чистейшая выдумка?
– Я был маленький, когда это случилось, но отца помню, – продолжал мой гид. – Он служил здесь, и здесь же жила моя семья. В тот вечер, в канун Тета шестьдесят восьмого года, мы были дома – в
Я смотрел на мистера Анха, а он обводил глазами сад и вспоминал:
– Отец схватил винтовку и бросился к двери, прямо в сандалиях, сапоги так и остались у двери. Нам он крикнул, чтобы мы спустились в убежище за домом. Мы испугались, потому что на улице слышались крики, а салют оказался настоящим обстрелом.
Он помолчал и потупился, прямо как первоклашка, который разглядывает собственные носки, стараясь вспомнить урок.
– Отец задержался, вернулся, обнял мать, бабушку и всех пятерых детей. А потом подтолкнул к выходу на задний двор, где было вырыто убежище.
Анх сорвал цветок, растеребил пальцами и бросил на землю.
– Мы сидели в убежище с двумя другими семьями неделю, пока не пришли американские морские пехотинцы. Когда мы вернулись в дом, то обнаружили, что вся праздничная еда исчезла, а мы были очень голодны. Передняя дверь была сломана, недоставало многих вещей, но дом остался цел. Мы так и не узнали, где схватили отца – прямо в доме или в тот момент, когда он спешил к своим солдатам. Наступление оказалось полной неожиданностью – коммунисты вошли в город, не встретив ни малейшего сопротивления. Мы знали, что отец предпочел бы умереть со своими солдатами, и сначала считали, что так оно и вышло. Но в марте, когда горожане вместе с солдатами стали расчищать развалины, обнаружилось множество тел расстрелянных. Мой отец носил выданный американцами медальон, и по нему удалось идентифицировать его тело на месте, где стоял императорский дворец. Видимо, расстрелы производились в самом здании. Хорошо, что на нем был этот медальон – мы получили тело и смогли его похоронить. Многие семьи были лишены даже этого.
Вьетнамец постоял и пошел дальше. Я последовал за ним. Мы вышли из Цитадели на берег.
– Так вы здесь служили? – спросил он.
– Первая воздушно-кавалерийская дивизия. Шестьдесят восьмой год. В основном Куангчи.
– В таком случае вы знаете этот район.
– Кое-что помню.
– И каким вам показался Вьетнам?
– Мирным.
– В этой стране сломлен дух народа.
– Кем?
– Режимом.
– Зачем же вы вернулись?
– Это моя родина. Если бы в Америке была диктатура, вы бы жили там?
Интересный вопрос.
– Если бы американская диктатура была такой же беспомощной, как здешняя, наверное, жил бы.
Анх рассмеялся.
– Это вам так кажется, что она беспомощная. Власти планомерно уничтожают всякую оппозицию режиму.
– Но до вас-то не добрались. И до многих других, кто, как мне кажется, ненавидит режим.
– Наверное, следовало сказать, организованную оппозицию, – поправился вьетнамец. – Коммунисты завоевали не так много сердец и умов.
Мы миновали мост Фухуан, и Анх настоял, чтобы я дал ему фотоаппарат. Он снял меня сначала на фоне реки, а потом под другим ракурсом – на фоне крепостных
– Если нас хотят арестовать, то скорее всего выждут, не встретимся ли мы с кем-нибудь еще.
– Вы правы. – Анх возвратил мне аппарат.
– Вы боитесь?
– Не то слово, – улыбнулся вьетнамец. – Но вы же знаете, насколько мы непроницаемы.
Мы шли дальше вдоль реки. Все, что мне требовалось от мистера Анха, чтобы он сообщил мне точное название деревни, ее местонахождение и все остальное, что его просили мне передать. Но он не спешил – может быть, и к лучшему: пусть считают, что мы в самом деле турист и гид.
– Я посещал Калифорнийский университет в Беркли, – объявил Анх.
– А мне казалось, вы хотели удрать от коммунистов, – хмыкнул я.
Он тоже хихикнул.
– Я жил в основном в северной Калифорнии. Но потом взял год и объездил всю Америку. Потрясающая страна.
– А откуда у вас столько денег? – спросил я.
– От вашего правительства.
– Очень любезно с его стороны. И теперь вы возвращаете долг?
Он ответил не сразу.
– Ваше правительство разработало программу... как бы это выразиться... формирования агентов влияния. Вьетнамцев вроде меня, которые обязались вернуться на родину на срок не менее пяти лет.
– Никогда о таком не слышал.
– И не услышите. Но нас тысячи, таких же вьет-кьеу, чьи симпатии больше на стороне Вашингтона, чем Ханоя.
– Понятно. И что вы должны сделать? Устроить революцию?
Анх рассмеялся.
– Надеюсь, что нет. Просто жить и исподволь влиять на умы остальных. Большинство вьет-кьеу – предприниматели, есть, как я, преподаватели, некоторые даже поступили на государственную службу или в армию. Порознь мы ничто. Но благодаря нам всем Ханой не спешит вернуться к социализму и изоляции. Частное предпринимательство, торговля и туризм должны остаться. Понимаете?
– Думаю, что да. И вы вкладываете эти подрывные мысли в головы своих студентов?
– Естественно, не в аудитории. Но они знают, куда обратиться, если хотят услышать правду. Вы знаете, что коммунисты запретили упоминать, что они расстреляли в этом городе три тысячи человек. Все знают. В каждой семье кто-нибудь погиб, но в учебниках об этом ни слова.
– Что ж, мистер Анх, если вам от этого легче, в американских учебниках тоже ничего не говорится о расправе в Хюэ. Если хотите прочитать о побоищах, найдите в оглавлении "Милай".
– Да. Я знаю.
Мы подошли к дальнему углу стены. Вблизи, на набережной, раскинулся большой рынок. К нему-то и повел меня вьетнамец.
– Хотите что-нибудь выпить?
– Кола будет в самый раз, – ответил я.
Он подошел к ларьку.
А я сел и огляделся. Во Вьетнаме трудно понять, видел ли ты дважды одних и тех же людей. Особенно это касается мужчин, которые все без исключения отдают предпочтение черным брюкам и сандалиям. Иногда встречаются рубашки других тонов, но в основном – белые. Волосы одного цвета, прически одного фасона. Ни бород, ни усов – их носят разве что очень глубокие старики. Никто не ходит в шляпах. Куртки – большая редкость, и все одного покроя и цвета – рыжевато-коричневые. На некоторых вьетнамцах я видел очки для чтения, но ни разу для дали, хотя водителям было бы недурно о них подумать.