Волхв
Шрифт:
— Ну, так это. Мы же его жёнку вели с сынком.
Князь нахмурился:
— Как это вели? И куда?
— Так, — он опять неуверенно глянул на Никифора. Тот демонстративно отвернулся. — Это. Велели нам ее привести. Чтобы, значит, Вавилу того выманить. А-то он, варнак, скрывался где-то. К нам не выходил.
Князь спустился на пару ступенек:
— Это мне понятно. Не понятно, зачем вам баба с дитем понадобилась, а? — он обернулся к Никифору. — Мы что, уже и с бабами воюем?
— Никто с бабами не воюет, — проворчал священник. — Просто поговорил бы, да и отпустил.
Бронислав громко усмехнулся. Парни у коновязи недобро переглянулись. Алексей прищурился на священника и что-то прошептал. Князь спустился еще на две ступеньки и очутился на земле:
— Так что, воюете с бабами?
Гораки дружно повертели головами.
— Да, чтоб мы.
— Да чтоб я…
— Чтоб мы, чтоб я, — передразнил их Владислав.
— Конечно, Вавила к вам не вышел. Он, что дурак к вам выходить. Вы ж его под белые рученьки, поди, и сразу к отцу Никифору на беседу? Так?
Горак пожал плечом:
— Ну, так. Так, приказ у нас.
— Ладно, с этим разобрались. Как побили-то вас? Объяснить можешь?
— Подманили они нас. Типа рысь в лесу мявкала. Мы и решили, что шкура ее нам не помешает. Трое пошли, остальные на дороге остались. Этих охранять.
— Бабу с дитем, — подсказал Бронислав.
— Ну, да, их, — не уловил горак сарказма. — Подманили и из засады порешили. А когда мы подоспели, они уже далеко были. Конечно, мы в погоню за ними сразу. Да только не догнали. Они, — он кивнул на опустивших головы Ярькиных, — в болотце угодили. Пока вытаскивал, тех и след простыл.
— А где баба-то с дитем? — Бронислав шагнул вперед и сложил руки на перила крыльца. — Куда дели?
— Нету их, — горак обреченно шмыгнул носом.
— Вижу, что нету, — Владислав ухмыльнулся. — Так где?
— Пропали.
— Как так?
— Ну, когда мы вернулись, этот, — он указал рукой на молчаливого горака с повязкой на голове. — Без сознания на дороге валялся, а их не было.
— Заставь дурня Богу молиться… — Никифор бросил на своих подчиненных презрительный взгляд. — Обвели вас вокруг пальца, как… детей неразумных.
Ярькины и гораки, полные ощущения вины, перетаптывались на месте и не смели поднять глаз.
— Пошли вон отсюда, — князь вытер ладошки о штанины, словно стирал с них прилипшую скверну. — Бронислав, — он оглянулся на воеводу, который сразу выпрямился. — Готовь два десятка, прошвырнемся по дорогам малость, — он нашел взглядом сына, замершего у коновязи. — И вы, молодежь, собирайтесь. Завтра выходим. Никифор, а ты сам не хочешь с нами прогуляться?
Глава 21
К исходу третьего дня Рядок вышел к реке. До этого он же перебирался через две мелких речушки. Первый раз перешел по перекинутому бревну, второй — просто перепрыгнул в самом узком месте. Но в этот раз река, к которой он спустился по каменному склону, несла воды широко, и напрочь отрезала его от противоположного берега. Не лезть же в ледяную воду голышом? Замерзнешь, как цуцик, еще и не дай Бог простынешь, а это в диких местах чревато ранней смертью. Рядок присел на утопленную наполовину в галечник корягу на берегу и задумался. Вот уже три дня, как он решился уйти с хутора. Мог бы жить и дальше, разных зайцев, тетеревов и куропаток в окрестных местах хватало с избытком, но заела тоска. Почему-то никто из княжеских людей по их следам не пришел, хотя он ждал их и надеялся до последнего. И Рядок решил добираться до жилых мест самостоятельно. Старик, перед своим внезапным исчезновением вместе со всеми людьми, встретившимися ему здесь, оставил ему кресало, нож, кое-какие продукты, самым ценным из которых он посчитал соль, так что Рядок не бедствовал. По большому счету он чувствовал себя обязанным всем этим людям и больше всех старику — ведь не бросили раненого, выходили и даже потом не прикончили, хотя сам бы он наверняка на их месте не оставил свидетеля в живых. А они оставили, рискнули. Теперь, Рядок даже из одной простой вежливости гостя, отведавшего хозяйский хлеб, ни за что бы не выдал их Никифору. Правда, они же этого не знали. Или знали? Этот старик какой-то уж очень умный. У варяга иногда складывалась такое ощущение, что он понимает тебя лучше, чем ты сам себя.
Речка напористо шумела по камням у самых ног, плескались крупные рыбины на глубине, шлепая хвостами по бурливой глади, а он все сидел и не мог решить, что же делать дальше. Хорошо, хоть погода наладилась. А то в первый день его похода почти с самого утра лил дождь, туман висел над лесом и в этой хмари, он, похоже, где-то свернул не туда. Вот же третий день он пытается хоть немного определиться, где находиться и в
Решил ночевать на берегу. Без труда насобирал в прибрежном ивняке старых, выглаженных до блеска коряг и распалил большой костер. Не смотря на теплый, даже жаркий к обеду день, ночи здесь, в горах обычно холодные. Это он уже понял. Доел кусок зайчатины, оставшийся еще со вчерашнего ужина, и улегся спиной огню.
Проснулся от холода уже под утро. Светлели звезды, заполнившие весь окоем от края до края, тянуло прохладой от темной воды. Он рывком подскочил и замахал руками, прыгая вокруг потухшего костра. Потом накидал приготовленных с вечера дров в кострище, подсунул под них сухого мха и травы и, стуча зубами, принялся щелкать кресалом. Кое-как ему удалось заронить искру в сушняк. Быстро склонился и раздул пламя, робко заигравшее на тонких веточках. Чуть согревшись у быстро набравшего силу костра, он решил никуда отсюда не ходить, пока не обеспечит себя едой, хотя бы на пару дней. Чтобы потом по дороге не отвлекаться на добычу пищи, а все мысли сосредоточить на поисках пути к жилью.
Рядок поднялся на небольшой пригорок, отделяющий галечник от леса. У него было с собой пару силков, которые он смастерил из найденной на хуторе бечевки. Оглядевшись, он направился вглубь еловой чащи. Светлело. Под деревьями проглядывали шапочки разросшихся после дождей мясистых боровиков, и тонких сыроежек. Он подумал, что пока ждет удачи с силками, можно поджарить на прутиках грибов. И еще попытать удачи с острогой в реке. Авось, какой налимчик и попадется.
Расставив силки, он вернулся к костру с крепкой палкой в руках, которую решил использовать как копье. Пояском привязал к ее острию нож, снял портки и вошел в ледяную воду. Жалистые струи, словно крапивные стебли обожгли голые ноги. Он поежился и стерпел. Через несколько шагов стало легче. Вглядываясь в воду, набирающую прозрачность под встающим солнцем, он побрел вдоль берега. Мимо сновали мелкие рыбки, так стремительно, что он не успевал даже занести руку с копьем. Вдруг у ног появилась и быстро сформировалось в крупную рыбину массивная тень. Он поднял руку и замер. Тень тронула его ногу скользким телом и, дернувшись, направилась от берега. Рядок на глаз добавил расстояние, сделав сноску на преломление воды, и резко бросил копье в воду. И тут же вскинул древко вверх. На ноже яростно трепыхалась крупная рыбина. Рядок с ходу определил муксуна. Он выскочил на берег и скинул добычу на камни. Отвязал нож от копья и одним движением отсек муксуну голову. Вскоре рыбина, капая жиром на шипящее пламя, вычищенная и выпотрошенная висела над костром. Рядок суетился перед ней на корточках, поворачивая добычу на вертеле — том же копье.
Рыбины хватило бы, наверное, на двоих, таких как варяг. Он съел только половину вкуснейшего блюда, когда почувтвовал, что больше в него не влезет ни одного кусочка. Рядок убрался у костра и, подкинув в пылающее пламя пару толстых веток, или, скорее тонких бревен, чтобы горели дольше, направился на взгорок проверить силки. И только поднялся на его вершинку, как внезапно замер, скованный страхом: на него смотрел немного насмешливо широкий, словно трехсотлетняя сосна, мужик. Он стоял внизу, уперев одну руку в бок, во второй сжимая крепкий боевой топор. Уж в этом оружии, как впрочем, и в любом другом, он разбирался получше многих, даже в их бродячем десятке.