Воронье

Нолль Ингрид

Так все продолжалось до тех пор, пока Ахим не извинился – ему было необходимо выйти на воздух.

Наступил вечер. Поль разрывался между желанием увидеть умершего отца и долгом, который повелевал не оставлять мать одну.

– Ах, мама, – проговорил он, – наверное, как бы мы ни старались, облегчить тебе эти дни не получится. Мы, конечно, можем взять на себя кое-какие организационные вопросы. Что же касается твоего состояния… – Он смолк, не зная, что сказать.

Она улыбнулась:

–

Наверное, это прозвучит странно: мне очень грустно, я чувствую себя немного виноватой, но в основном я испытываю удивительное облегчение. Теперь я свободна и могу ложиться спать, когда хочу, и просыпаться, когда хочу. Я могу поесть, когда проголодаюсь, я могу поехать туда, куда захочу. Пульт управления теперь в моих руках. Наверное, я покажусь вам бессердечной, но на самом деле это не так. Я любила вашего отца, и больше сорока лет вся моя жизнь была подчинена его интересам. Но теперь…

Поль не знал, как реагировать. Никогда еще он не слышал от матери так часто слово «я». Собственно говоря, среди перечисленного не хватало только одного: «Я могу спать с тем, с кем я хочу».

Поль представил себе постель и тут же страстно захотел в ней оказаться, причем один, без Аннетты, Ольги или еще кого-нибудь.

– Если ты дашь мне белье, я постелю себе и Ахиму, – предложил он; оказалось, что уже все постелено, – матери и в голову не пришло рассчитывать на подобное предложение от Поля.

– Где же Ахим? – спросила она. – Может, поехал к своей подружке?

– И как она тебе? – поинтересовался Поль.

– Я никогда себе не позволяю обсуждать подобные вещи, – ответила мать. – Подружки должны нравиться вам, а нас, родителей, ваши отношения не касаются.

– Никакого ответа – это тоже ответ, – пробормотал Поль.

В этот момент в комнату, приплясывая, вошел Ахим, балансируя картонными коробками на левой руке.

– Пицца, – объявил он. – «Маргарита», «Неаполитана», «Кальцоне». Может, и не лукуллов пир, но все же приличный ужин.

За едой почти не говорили. Полю очень нравился прибор, которым он в детстве пользовался каждый день. Почти с нежностью он смотрел на эмалированную скандинавскую миску шестидесятых годов, на шкафчики, столик из тикового дерева, голубые в зеленую клеточку шерстяные занавески. Здесь он вырос, и то, что Аннетта называла все это мещанством, его очень задевало. Есть вещи, которые олицетворяют все родное, и к ним нельзя подходить с позиций моды.

Ахим отвез брата в больницу, но до морга провожать не стал.

– Не жди меня, я возьму такси, – сказал Поль. – Спасибо тебе за все.

Его проводили в торжественно обставленную комнату с приглушенным светом, крестом на стене и белыми цветами. В гробу лежал закрытый простыней покойник. Больничный служитель откинул льняную простыню и оставил Поля одного.

Обычно красное, лицо отца теперь можно было – Поль читал об этом – назвать восковым,

выражение стало жестким, бесстрастным, как бы отсутствующим.

– Ты больше меня не слышишь, – прошептал Поль, – но ты не слышал меня и когда был жив. Что я знаю о тебе? Твоя несдержанность была мне чужда, но, может быть, своей склонностью к самосозерцанию и фантазиям я обязан именно тебе. Мама подарила мне рисунок, который ты сделал в молодые годы. Интересно, что там было изображено поваленное молнией дерево.

До тех пор пока снова не появился служитель и с профессиональной любезностью не проводил его к выходу, Поль стоял над безжизненным телом отца и размышлял, главным образом о себе. Будет ли он через сорок лет выглядеть в гробу так же, как выглядит сейчас его отец?

Сев в такси и уставившись в темноту, он почувствовал себя бесконечно одиноким.

– Чтоб вам всем пусто было, – проворчал водитель, когда они уже почти доехали до места. Сирена и синие мигалки заставили его резко затормозить, они почти заехали на тротуар. Прежде чем двинуться дальше, пришлось пропустить вереницу полицейских машин.

Над крыльцом родительского дома горел фонарь, но внутри света не было. Видимо, мать с Ахимом уже отправились спать. «Что я за свинья, – промелькнуло у Поля в голове, – даже сейчас думаю об инцесте. Что-то со мной все же не так». Поднявшись по лестнице в мансарду и оказавшись в своей бывшей комнате, он заметил, что его движения, мысли, внутренний ритм странным образом замедлились. «Сейчас у меня остановится сердце», – с ужасом успел подумать он, прежде чем провалиться в сон.

В понедельник пасхальной недели все погребальные конторы были закрыты. Этот пункт программы был перенесен на следующий день. Завтра, во вторник, нужно связаться со священником, что не так-то просто, сказала за завтраком мать. Так как родители почти никогда не появлялись в церкви, Поль предложил было отказаться от этого лицемерия, но мать на гражданскую панихиду не согласилась. «Никаких речей! Вашему отцу это не понравилось бы!» – возмущенно крикнула она. Чуть позже вместе отправились на кладбище, где рассматривали чужие могилы, с удивлением отмечая, как в разные эпохи менялись вкусы.

– Папе понравились бы ангелы в стиле модерн, – заметил Ахим. – У них по крайней мере приличные груди.

– Об этом не может быть и речи, – отрезала мама и растроганно остановилась у могилы маленькой девочки.

Непривычное единение семьи привело Поля в лирическое настроение, которое, правда, то и дело изгонял крепкий кофе, заваренный матерью. Иногда ему удавалось воспринимать Ахима как брата, а не как врага. Практические навыки младшего оказались очень кстати – Ахим занимался готовкой, привез вещи отца из больницы домой. Именно он подсунул вялому Полю под нос телефон со словами: