Жена Майкла
Шрифт:
— Видал я этого Джона Баптиста, когда ездил в Колорадо пару месяцев назад. Вот уж чудик! — заметил Гарри, отрывая, наконец, глаза от раздавленного комочка у ноги Майкла и ныряя в ведерко за новой банкой пива. — В рясе, волосищи лохматые!
— А что у него вообще за цель? — поинтересовалась Колин.
— Да старается хиппи подстрекнуть на мятеж! Видел, как в парке убеждал их. Они там на травке валялись. Оратор он мощный, ничего не скажешь! Но все равно, что-то не заметил, чтобы хоть один загорелся. Улыбаются себе, да переворачиваются на другой бок.
— А сейчас в Таксоне студентов
— Нет. Заглохло все. Жарко… Но осенью он вернется. Если кто и сумеет подстрекнуть эту шайку, так он. Он прямо побуждает вас вскочить и заорать — хайль! — Гарри выбросил руку в нацистском приветствии.
Майкл молча слушал. Он запрокинул голову, допивая пиво, а когда опустил, глаза его за полуприкрытыми веками, смотрящие, но ничего не выдающие, встретились с глазами Лорел и уже не отпускали их. Ей его пристальный взгляд казался таким же физически тяжелым, как солнце пустыни в полдень. В горле у нее вдруг пересохло, не сглотнуть.
Наконец Колин выручила ее.
— Эй! Ну-ка вы, двое! Кончайте свои штучки! Для этого вы слишком долго женаты!
Пэт трубно захохотал и поднялся подать Майклу новую банку пива.
— Все пиво! Раньше всего на тихонь действует!
Когда Майра пошла укладывать Шерри, Лорел последовала ее примеру. Сражаясь с вымазанным сопротивляющимся Джимми, она услышала, как Пэт говорит: «Скоро будем называть тебя майор Деверо? А, Майк?»
Ответа она не расслышала, а после того, как легла спать, еще долго слышала заливистый хохоток Колин. Когда вернулся Майкл, она уже спала.
В воскресенье утром он забрал Джимми, и они пропадали до позднего вечера. Майкл решил стать если уж не мужем, так отцом на выходные.
Лорел наблюдала, как Патрики выходят всей семьей. Она чувствовала, что ее выталкивают, она — чужая. Ланч она приготовила, но есть не могла, растянулась на кушетке и попыталась вздремнуть, мысли ее вернулись ко вчерашней вечеринке, людям, разговорам… потом наплыла зловещая картинка кладбища с пятью деревянными крестами… что-то такое она, наверное, видела… слабая тошнота, начало головной боли…
Лорел села. Отчего это воспоминание, если это воспоминание — так бурно действует на нее?
Завизжали тормоза, и она пошла, ожидая увидеть Майкла с Джимми, но из «фольксвагена» выбрался Эван Ваучер.
Застенчивая улыбочка, поднимающая концы обвисших усов, ласковые карие глаза. Она и думать о нем забыла.
— Приветик! — опередив его, она отодвинула дверь.
— Удивляетесь, да, миссис Деверо? Я ж говорил — разыщу вас!
— Но — как же?…
— Дженет позвонил, — Эван пошел за ней на кухню, там ока налила чаю. — Все в норме? Я про… ну вы понимаете?
— Все превосходно, — солгала она. — Рада, что ты заехал, Эван. Майкл с Джимми в зоопарке, и я искала, чем бы заняться.
Просидел он у нее почти два часа, болтая, выпив несколько стаканов чая. Она была рада его приходу, он развлек ее в одиночестве. Они обсудили погоду, опыты Пола, летние курсы Эвана. Она дала ему повосторгаться Джоном Баптистом.
Здесь Эван, казалось, чувствовал себя спокойнее, не таким неуклюжим, как в пугающей атмосфере особняка. Волосы он отрастил еще длиннее,
Наконец они примолкли. Эван спросил:
— Вы счастливы тут?
— Я везде чувствую себя потерянной.
— Но ничего не случилось? Никто не пытался… вас обидеть? — он покраснел и отвел глаза. — По правде говоря, потому-то я и заехал. Беспокоился…
— Считаешь — мне грозит опасность от мужа, да?
— Я не знаю его, — он пожал плечами. — Но мне не нравится, как он смотрит на вас, мисс Деверо. Как вам кажется?
— Ну, времени у него было предостаточно… если б он хотел. Мы тут на отшибе живем. Иногда я думаю — тогда во дворе мне просто почудилось… И беспокоюсь — уж не сошла ли я и правда с ума! — Лорел нервно заходила по комнате, потом присела рядом с ним на кушетку. — Эван… те люди, которые… где ты работал… хоть кто-то из них вспоминал, а?
— Само собой! Да большинство! — Он прикрыл ладонью ее холодные пальцы. — И вы вспомните. Пока — нет, а?
— Нет, — опять солгала она, ей не хотелось обсуждать те две короткие вспышки воспоминаний, не нравилась ее реакция на них.
— Может, мне действительно надо в лечебницу. Но так не хочется оставлять Джимми. Я не смогу без него!
Эван рассеянно похлопал ее по руке, уставясь в пространство.
— Лечебница эта довольно противное местечко, — рука Эвана дрожала. — У меня у самого там чуть крыша не поехала.
12
Жара в Фениксе и Глендейле была еще хуже, чем в Таксоне, из-за влажности. Каналы, ирригационные канавы и орошаемые поля, превращавшие Долину Солнца в уникальный зеленый оазис среди пустыни, превращали пустыню в удушливую оранжерею, где воздух такой плотный, что его чуть ли не разжевывать приходилось, прежде чем вдохнуть. Становилось легче, только когда дул сухой ветер, ломавший ветви деревьев, забивающий песком дома, машины и рты.
Июль принес дожди, трескучие электрические грозы, обещавшие прохладу, но кончавшиеся лишь влажной жарой, еще худшей, чем до них. После мягкой цветущей весны лето в пустыне, казалось, задалось целью выжить людей-захватчиков.
Дни и ночи скрежетал вентилятор, едва разгоняя воздух. Одежда, полотенца, кожа были постоянно липкими. Патрики сдались и купили кондиционер, Деверо терпели.
Вечером Четвертого [2] Лорел, Джимми и Патрики собрались на крылечке полюбоваться фейерверком над Фениксом, но вскоре им пришлось уйти в дом — природа разразилась ливнем, затопив огни фейерверка, сама давая грандиозное представление.
Лорел стояла в дверях, держа Джимми на руках, любуясь огненным сверканием в черных тучах, зигзагами молний, разбегающихся по небу, — казалось, это речки с притоками на черной карте. Джимми уткнулся мордашкой ей в плечо, обнимая ее, — вот-вот задушит.
2
Четвертое июля — праздник Дня Независимости.