Зигзаг

Сомоса Хосе Карлос

Она выбрала комплект нижнего белья бежевого цвета, свитер и джинсы.

Она поедет к Наде.

Им нужно о многом поговорить.

23

Помигав, свет загорелся. Он шел из толстой люминесцентной трубки над зеркалом в ванной комнате и освещал все уголки, все щелки выложенных оранжевыми плитками стен. Однако Надя Петрова к тому же зажгла портативную пятиваттную лампочку на аккумуляторах и поставила ее на табурет рядом с душем. Без этой лампы она никуда не ездила, а в чемодане у нее

было еще три фонарика.

Она была рада, что позвонила Элисе, хотя это было и нелегко. Несмотря на то что истинной причиной, почему она приняла приглашение хозяйки квартиры Эвы, было желание встретиться со старой подругой, она была в Мадриде уже неделю и решилась позвонить ей только после того, как узнала о смерти Колина Крейга. Но даже теперь у нее оставались сомнения. Не надо было этого делать. Мы дали слово не общаться.Однако ее угрызения совести облегчались сознанием безвыходности ситуации. Если раньше ей просто хотелось возобновить дружеские отношения, то сейчас ей было необходимо присутствие Элисы и ее советы. Она хотела услышать ее мнение о том, что Наде нужно было ей рассказать — слова Элисы всегда успокаивали ее.

Какое-то логичное объяснение — вот, что ей нужно. Что-то, что сможет прояснить происходящее.

Она пошла в комнату, где так же, как и во всем доме, горел свет. В конце месяца Эва схватится за голову, но Надя собиралась оставить ей какие-то деньги. Два года назад в Париже, в доме, где она жила, пропал свет, и она жутко испугалась. Те пять минут, которые длился сбой в подаче электричества, она неподвижно просидела на полу, сжавшись в комок. Она даже кричать не могла. С тех пор у нее было несколько портативных ламп и фонариков, которые она всегда держала наготове. Она ненавидела темноту.

Надя разделась. Открыв шкаф, посмотрела на себя в зеркало.

Зеркала с детства вызывали у нее беспокойство. Глядя в них, она не могла удержаться от мысли о том, что сейчас за ее спиной кто-то появится, из-за ее плеча неожиданно высунет голову какое-то существо, какая-то тварь, которую можно увидеть только там, во ртути. Но, ясное дело, это были беспочвенные страхи.

И теперь она тоже не увидела ничего странного, только саму себя: молочного цвета кожу, маленькую грудь, бледно-розовые соски… То же, что видела всегда. Или, может, не «всегда», но с уже привычными изменениями. Изменениями, которые, как она знала, произошли и в Жаклин, и, возможно, в Элисе.

Она выбрала одежду и посмотрела на часы. У нее еще было минут двадцать на то, чтобы принять душ и привести себя в порядок. Она голышом пошла в ванную, думая, что же скажет ее подруга об этих изменениях в ее внешнем виде.

Что она подумает, к примеру, о ее длинных волосах, окрашенных в черный цвет.

Она решила поехать в объезд по М-30, посчитав, что пытаться проехать через центр Мадрида за три дня до Рождества да еще в вечерние часы — значит рисковать угодить в жуткую пробку. Но когда она выехала на проспект Илюстрасьон, частые рубины тормозных

огней вынудили ее затормозить. Словно все пурпурные гирлянды рождественской иллюминации бросили на асфальт. Она тихо выругалась, и в такт ее ругательствам зазвонил телефон.

Она подумала: это Надя.И тут же: Нет. Номер мобильного я ей не давала.

Продвигаясь черепашьим шагом среди медленно ползущего стада автомобилей, она достала телефон и ответила на звонок.

— Здравствуй, Элиса.

Эмоции распространяются внутри нас с поразительной быстротой. И не только эмоции: каждую секунду по нашим нейронным цепям проносятся миллионы данных, не вызывая никаких заторов, подобных тому, в котором сейчас увязла машина Элисы. Не успела она моргнуть, как ее эмоции несколько раз скакнули в разные стороны: от безразличия к удивлению, от удивления к внезапной радости, от радости к беспокойству.

— Я сейчас в Мадриде, — сказал Бланес. — Моя сестра живет в Эль-Эскориале, и я приехал к ней на праздники. Хотел тебя поздравить, мы уже столько лет не говорили. — И он радостно прибавил: — Я звонил тебе домой, но включился автоответчик. Я вспомнил, что ты работала в Алигьери, позвонил Норьеге, и он дал мне номер твоего мобильного.

— Я очень рада снова тебя слышать, Давид, — от души сказала она.

— И я рад. Столько лет прошло…

— Как у тебя дела? Все в порядке?

— Грех жаловаться. Там, в Цюрихе, у меня есть доска и несколько книг. Я счастлив. — Он заколебался, и она догадалась о том, что он скажет, еще до того, как услышала его слова: — Ты слышала о бедняге Колине?

Они светски поговорили о случившейся трагедии. Похоронили Крейга в вежливых фразах в течение десяти секунд. За это время машина Элисы едва сдвинулась на пару метров.

— Райнхард Зильберг звонил мне из Берлина, чтобы сообщить об этом, — заметил Бланес.

— А мне Надя рассказала. Ты же помнишь Надю? Она тоже приехала в Мадрид на праздники, остановилась у какой-то подруги.

— А, вот хорошо. Как дела у нашего милого палеонтолога?

— Она бросила палеонтологию несколько лет назад… — Элиса кашлянула. — Говорит, что очень уставала… — Так же, как Жаклин и Крейг.Она помолчала, ошеломленная этой мыслью. Бланес только что сказал ей, что Крейг попросил академотпуск в университете. — Сейчас она работает на какой-то небольшой должности на факультете славистики вроде бы, в Сорбонне. Говорит, ей повезло, что она знает русский.

— Понятно.

— Мы договорились сегодня встретиться. Она сказала, что… напугана.

— А.

Это «а» прозвучало так, словно Бланес не только не был удивлен состоянием Нади, но даже воспринял его как должное.

— Некоторые подробности происшедшего с Колином вызвали у нее неприятные воспоминания, — прибавила она.

— Да, Райнхард мне тоже говорил что-то подобное.

— Но все это — лишь несчастливое совпадение, правда?

— Конечно.