Альбом
Шрифт:
Мы зашли внутрь общаги. В просторном фойе было чисто, стояли кадки с деревьями, на стенах висели детские рисунки, а на «ресепшене» восседала вахтёрша. Она выпотрошила из нас всю душу: кто, куда, зачем. Лёнька отвечал уверенно, и уже через пять минут мы вызвали лифт.
Это была движущаяся клоака: заплёванный пол, вонь из мусоропровода и выжженные кнопки. Поднявшись на последний этаж, мы вышли в тёмно-зелёный коридор и погрузились в тяжёлую затхлость. Воздух был пропитан человеческими испарениями, варёной рыбой и отравой от крыс. К горлу подступила тошнота, но, оглядевшись по сторонам, я с удивлением обнаружил активную жизнь. Мимо меня проскочил пузатый мужик в белой алкоголичке. За ним важно шла полная женщина, видимо
От концентрации всей этой чернухи меня взяла оторопь, а вот на Лёньку местные нравы и запахи не произвели никакого впечатления. Выйдя из лифта, он повернул налево и спокойно пошёл в сторону общего балкона. Остановившись у двери с закрашенными стёклами, Лёнька обернулся и крикнул мне:
– Ну чего встал?
Я очнулся и двинулся следом, внимательно смотря под ноги. Когда мы зашли на балкон, там на кортах сидели трое и курили одну сигарету: Вовка Вотик и два урела с «ресничками» на бритых головах.
«Заурядная гопота. И чего Лёнька нашёл в них?» – брезгливо подумал я, но вида не подал и пожал всем руки, а говнопанк Вотик мне ещё и крикнул: «Хой!».
Несмотря на экстравагантный вид, он органично вписывался в эту гоп-компанию. Да, Вотик был белой вороной, но всё ещё своей вороной, потому что сам вырос в общаге – просто предпочёл другую музыку и другую одежду, но это вовсе не значило, что он предпочёл другое мировоззрение. Жили, прозябали и вырождались эти трое одинаково. Без критического мышления и в мечтах о перманентной упорке, чем они, собственно, и занимались, когда мы зашли на балкон.
– Угощайся! Хорошая штука, – сказал мне Ботик и протянул пол-литровую банку с разведенным спиртом.
Я наотрез отказался пить, сославшись на то, что завтра иду лечить зубы.
– Как хочешь, – ухмыльнулся он.
Уговаривать меня никто не стал – им же больше достанется: банка пошла по кругу из четырёх человек. Каждый делал маленький глоток и, поморщившись, передавал спирт следующему. Пили через тягу для большего эффекта. Общий диалог не поддерживался – каждый говорил о своём: гопники – про общажных баб и «брынцаловку», Вовка Вотик – про настойку боярышника из соседней аптеки, а Лёнька всё больше молчал, иногда вставляя своё любимое «эпик». Я слушал и смотрел на них с отвращением. Дегенераты, кретины и вырожденцы. Мне было неуютно среди них, но, к счастью, на меня никто не обращал внимания. Я значил для этой четвёрки не больше, чем табуретка, одиноко стоящая у двери.
Я сел на неё и в позе мыслителя продолжил созерцание балконной жизни. Когда банка опустела, Вотик куда-то сходил и вернулся с горсткой таблеток. На этот раз мне не предложили. Общажные съели по четыре штуки, а Лёнька – то, что осталось: две. Я спросил его: «Что это за таблетки?», а он ответил: «Для настроения, типа аскорбинки». Раз так, то почему бы и нет, лишь бы не героин и не беременность, чем нас пугали в школе. В общем, меня ничего не смутило, но, посидев на балконе ещё какое-то время, я свалил. Было неприятно наблюдать, как Лёнька понижает планку. В нём больше не было страсти. Он будто отупел от таблеток. Говорил глупые вещи, рассуждал о том, чем никогда не жил, и делал то, что ему советовали. И кто советовал? Гопники с ресничками и говно-панк с иро.
Теперь они стали для него «РОЛ МОДАЛ». Лёнька убегал с ними от себя и своих жизненных обстоятельств. Разница была лишь в том, что Вотик и урела ничего из себя не представляли, а Лёньке было что терять, но он решил
Я шёл по дубовой аллее. Все лавочки были заняты. Вдруг справа от меня встал молодой отец и покатил коляску. Я тут же занял лавку, бросив на неё рюкзак. Подтянул джинсы и сел. Честер надрывал глотку: «МА-А-АЙНД». Песня подходила к концу. Я глубоко вдохнул и выдохнул из себя всё, что было. После Ленинского проспекта это место казалось оазисом. Я вытащил из рюкзака воду и сделал два глотка. Откинулся на спинку и, запрокинув голову, уставился на голубое чистое небо. Ни облачка, только длинный белый след от самолёта. Я дождался, когда он исчезнет, и, допив бутылку, выкинул её в мусорку. Встряхнулся, как мокрый пёс, и похрустел шеей. Физически почувствовал себя легче, но ментально – тяжелей. Дальше в истории Лёньки начиналось самое горькое.
7. By Myself (Сам себя)
Я прокашлялся и встал. Опять захотелось пить, но воды не осталось. Я улыбнулся, решив, что травка хитрит – отпускает, подначивая к пиву. Мне хорошо была знакома эта уловка, когда тэгэкашная рефлексия требует алкоголя для продолжения. Я не стал сопротивляться и, достав из рюкзака банку, сделал пшик. Пошла пена. Я всосал её под злую гитару, которую венчал резкий индустриальный звук. Полноценно глотнув, я неспешно пошёл по аллее. Песня тоже никуда не спешила: гитару сменили синтезатор и густая читка Шиноды. Он нагружал фразами, которые били в живое, точно и туго. Хотелось думать о них, а ещё лучше – понять. Я начал вслушиваться в текст, и почти сразу меня зацепило. Вот эти строчки:
Iput on ту daily facade, but then (Я вновь надеваю маску, но потом)I just end up getting hurt again, (Я снова предаю себя,)By myself, myself (Сам себя.)I ask why, but in my mind (Почему)I find I cant rely on myself? (Я больше не верю в себя?)Я повторил последнюю фразу по-русски и подумал: разве можно жить, не веря в себя? Вопрос показался мне глупым. Очевидно, что так жить нельзя – это как тело без ног. Если их нет, то от безысходности садишься в инвалидное кресло, а если нет веры в себя – то в алкогольное или наркотическое. Так и случилось. Лёнька плюхнулся в него и помчался, крутя поначалу «колёса». В прямом и переносном смысле. И всё это произошло как-то буднично, никто ничего не заметил: ни бабушка, ни учителя, ни тем более я, потому что после общаги мы почти перестали видеться, хотя Лёнька продолжал жить подо мной, а я – над ним. Просто мы изменились и не хотели больше встречаться, но однажды Лёнька позвонил мне и сказал, что зайдёт.
– Помнишь, ты давал мне паяльник твоего отца? – спросил он с порога, не поздоровавшись.
– Да, – ответил я и добавил: – Привет.
Но Лёнька проигнорировал моё приветствие.
– Я видел у него в ящике из-под паяльника всякие конденсаторы типа «КМ». Они всё ещё у вас?
– Ты о чём? – не понял я.
– Ну конденсаторы, – всплеснул руками Лёнька, – такие маленькие разноцветные штучки с двумя металлическими выводами. Нужны для работы в цепях постоянного и переменного тока. Это если вкратце.