Алёна
Шрифт:
– Вот, док! И не док ты, а так…, - уже набравшись наглости потрясала через некоторое время сержант своими руками перед носом полицейского врача.
– Ишь ты: " Перед смертью! Не знаю противоядия!" А девка эта без всяких противоядий!
– Это она? Во даёт!
– восхитился врач, несмотря на язвительный тон сержанта.
– Эй коллеги, может, и этих, из шестой, не отправлять, а к новенькой на исцеление?
– отмахнувшись от злорадствующей женщины, он кинулся к врачам, хлопотавшим над скрюченными татуированными телами.
– Нет, коллега. Их не на исцеление, их на исповедь. По всем показателям,
Вошедший в камеру Алёны "федерал" сразу не понравился девушке. Низенький даже для представителей этого народа, он был ни стройным, ни гибким, а каким-то иссохшим что-ли. Гадкое угреватое лицо с подвижными губами. Нижняя, брезгливо искривившись, отвислая, верхняя, приподнятая, будто в оскале. Вместе - приоткрытый в брезгливом оскале рот с жёлтыми прокуренными зубами. Глаза на выкате. Наглый взгляд. Впалые щёки. И какие-то мерзко-маленькие, крысиные ушки. Чем-то он был похож на Алёниного одноклассника Игоря. Тот при такой внешности был переполнен ядом и постоянно готов к подлостям. Этот, федерал, видимо, тоже. Он молча постоял у входа, бесцеремонно рассматривая девушку, затем вихлястой походкой, раскачивая своими иссохшими бёдрами, подошёл и уселся рядом с девушкой на койку.
– Будем знакомится, - изобразил он улыбку.
" Гиена" - вспомнила Алёна. Точно, всё вместе создавало образ гиены. Всё же отличался он от одноклассника. Того они звали
"Шакалёныш". И ещё "Гадёныш". Это подходило и к нынешнему.
– Я сотрудник эээ одной государственной организации, защищающей безопасность государства. Как меня звать, тебе знать не обязательно, будешь ко мне обращаться: "господин офицер".
" Что-вы, что-вы, какие мы" - подумалось Алёне. Этот хлыщь, в свои двадцать пять лет, получил, наверное, лейтенанта и теперь важничает. Она вспомнила, как надувался гордостью один из выпускников их школы, приехавший домой уже не в курсантских, а лейтенантских погонах.
– О себе скажу, что я веду особо важные дела и в отношении особо опасных преступников, угрожающих основам нашего государства. поэтому, если я здесь и беседую с тобой, то ты вляпалась в очень гадкую историю.
– Я это знаю, - вздохнула Алёна.
– Скажите, а эти… публичные дома, эти банды, они действительно так опасны?
– Какие публичные дома, какие банды?
– Ну, я же рассказывала. И если вы приехали, значит…
– Я расследую факты группового убийства и увечий. По нашим данным, у тебя имеется какое-то эээ пока неустановленное оружие. Или газ, или ещё что… И это ты мне расскажешь, правда? И это будет серьёзным смягчающим обстоятельством. может, даже, исключительным. Во всяком случае я смогу ходатайствовать перед присяжными…
– Это что? Меня судить будут?
– А ты думала, за пять убийств награждать?
– Но они же первыми! Они… Я же рассказывала.
– Я знаю, слышал. Читал - поправился он. На самом деле "господин офицер" прослушал записи бесед арестованной с начальником полиции и " наедине с защитником".
– Но меня это не интересует. Это всё - здешнему следователю. Моя проблема и мой вопрос -
– Да нет никакого оружия! Я же говорила…
– Послушай, детка - начал терять терпение собеседник. Те, с кем я общался по долгу службы зовут меня Челюсти. И знаешь почему? Пережую, выдавлю все соки, выдавлю всю правду, а потом выплюну. Но, думаю, нам с тобой это не понадобиться, правда?
– Правда, - согласилась Алёна, рассматривая гадёныша внутренним зрением. Она тоже начинала терять терпение. А эти намёки напомнили ей про избитого Фернандо. У этой Гиены был на удивление здоровый организм. Все органы. Но ничего. Проучить можно. Только легонько, - вспомнила она, что происходит при её необузданном гневе.
– Скажите… эээ… господин офицер. Вы не страдаете эээ анурезом?
– С чего это ты взяла?
– аж подпрыгнул офицер.
– Ну, мне кажется, что вы… эээ мочитесь и дома в койку, и при начальстве и при подчинённых.
– Бред какой-то! Ты что? Издеваться? Господи! Господи Боже!
Последних три слова он уже прошептал, глядя, как расплывается пятно на его брюках.
– Я же говорю. И теперь всегда, при девушках, при подчинённых и особенно, при начальстве…
Гиена с каким-то повизгиванием вылетела из камеры, а Алёна, довольно улыбаясь, растянулась на койке. Этот тоже наверняка прибежит молить о пощаде. С таким заболеванием он уже не офицер. А власть любит. Договоримся. А что если поискать остальных? Ведь Фернандо я нашла. И девушка продолжила мысленно ощупывать камеры.
Капитан полиции и федерал встретились позже назначенного срока. Оба были хмуры и озабочены. И всё-же коп с удовлетворением рассматривал физиономию представителя нелюбимого им ведомства. Впервые с это гиенной морды съехала эта смесь самоуверенности, безгрешности и брезгливого отвращения к окружающим. Он был чем -то потрясён и напуган.
– Ваш бос звонил?
– высказал догадку кэп.
– Нет. Ещё нет.
– Тогда подождём. Я получил указания… о которых вы должны узнать от вашего шефа. До этого можем поговорить о других задержанных. Думаю, что их следует уже отпустить. Мой босс считает, что…
– Господин капитан, они числятся за нами. И решение о них буду принимать я!
– вновь обретая самоуверенность, скривил свой рот Гадёныш. Но в это время зазвонил телефон.
– Да. Да. Передаю. Ваш - прошептал коп, протягивая трубку федералу.
– Слушаю. Да. Так. Первый? Первый вариант? Господи!
– вдруг прошептал " господин офицер", сжимая ноги и хватаясь свободной рукой за ширинку в брюках.
– Да- да слушаю, - сдавленным голосом продолжил он.
– Понял. На моё усмотрение. Господи!
Сидевший кэп, вытаращив глаза, смотрел, как на джинсах говорившего расплывается пятно. Когда пахнуло аммиаком, пропали последние сомнения и капитан начал раздуваться, сдерживая смех.
– Да. Всё понял. Принимаю к исполнению. Что с ранее задержанными? Здесь предлагают… На моё усмотрение? Слушаюсь.
Федерал положил трубку, мутным взглядом посмотрел на багрового капитана и пробормотав " минутку" пулей вылетел из кабинета.
– Ссыкун - прохрипел коп и, наконец, расхохотался. Как бы не был серьёзен последующий разговор, но это. Но это… И капитан, вытирая слёзы, вновь расхохотался.