Апшерон
Шрифт:
Исмаил-заде видел, как некоторые одобрительными кивками выражали свое согласие с доводами этого небезызвестного в тресте мастера, но не терял уверенности в своей правоте. Три недели подряд он наблюдал за всей деятельностью треста и пришел к непоколебимому убеждению, что только в результате массового движения - социалистического соревнования - удастся вывести трест из прорыва. Многолетний опыт работы подсказывал ему, что строить свои расчеты только на объективных условиях работы нельзя. Решающее значение имели настроения живых людей, опытных инженеров и старых производственников, которые несли на себе главную тяжесть работы, их влияние на весь коллектив рабочих. И управляющий с волнением ждал, что скажут другие
– Тимофей Сидорович, - обратился он к мастеру сто пятьдесят четвертой буровой, - а что вы скажете?
Высокий и худой старик с продолговатым лицом и спокойными светлоголубыми глазами степенно поднялся с места.
– Я мог бы сказать многое, но не хочу говорить долго. Меня удивляет одно: почему молодежь, наша советская молодежь, стала помехой для некоторых наших товарищей? Надо любить молодежь, товарищи. Да, надо любить ее. И будет более правильно, если мы так поставим вопрос: нефть - друг молодежи, и молодежь - друг нефти. Вот тогда дело пойдет. Если у кого на буровой молодежь, как говорят, путается в ногах, пусть присылают ее на мою буровую. Что же касается условий соревнования, каждый из обозначенных здесь пунктов дороже золота. Я - за принятие этих условий.
– Заканчивая свое слово, произнесенное с непоколебимой уверенностью, он повысил голос, и в спокойных глазах его блеснул огонек.
Это выступление старого мастера произвело впечатление на участников совещания. Даже Фикрат задумался: "А не ошибаюсь ли я?"
– Тимофей Сидорович, - спросил он, - может быть, вы все же разъясните нам, на что вы рассчитываете?
– Как это - на что?
– откликнулся мастер с места.
– На себя, на моих рабочих. До сих пор работали плохо, а теперь должны работать хорошо, вот и все!
Затем взял слово Рамазан.
– Вы знаете Мехти Кулиева, - обратился он к присутствующим.
На него посмотрели с недоумением.
– А кто он такой?
– спросил один из инженеров сидевший справа от мастера.
Рамазан обернулся к нему, насмешливо бросил:
– Вы не знаете нашего прославленного Героя Советского Союза?
– Да, но разве он имеет к нам какое-нибудь отношение?
– снова спросил инженер.
– Имеет. Он из тех ребят, к которым вы относитесь с таким пренебрежением. До вчерашнего дня этот парень работал на буровой, а сегодня - он герой. Я вас спрашиваю: если на фронте наши ребята громят фашистов, получают звание Героя, то почему они, придя к нам на промысел, не могут стать героями? Товарищ Фикрат, ведь вы еще сами молоды. К лицу ли вам относиться так к молодому поколению рабочего класса? Вы простите меня, я не ахти уж какой грамотей. Но все же разрешите напомнить вам слова, написанные товарищем Сталиным еще в 1928 году о том, что нам удается побеждать потому, что старая и молодая гвардия идут у нас вместе, в едином фронте... Лучше бы вам не сеять раздора между молодежью и стариками.
Не говоря больше ни слова, Рамазан сел.
– Что же ты предлагаешь, уста?
– спросил Исмаил-заде.
– Предложения написаны, обсуждены и приняты в бригадах, - что же мне еще предлагать? Наш трест опозорился на весь Баку. Условия тяжелые, потребуют от нас напряжения всех сил, но именно поэтому мы должны их принять.
– Что это за странная логика, уста?
– крикнул Фикрат с места.
– У всякого своя логика, - ответил Рамазан с присущим ему спокойствием.
– Я не обязан думать так, как тебе заблагорассудится.
Фикрат поднялся:
– Товарищ Исмаил-заде, разрешите мне сказать еще несколько слов.
– Если бы эти ваши слова принесли хоть малейшую пользу, я продолжал бы совещание до утра, - сказал Исмаил-заде и вздохнул.
– Что ж, говорите...
– Меня неправильно поняли...
– начал Фикрат.
– Говорить тоже надо уметь, -
– Я думаю, если в других отраслях промышленности есть люди с повышенной чувствительностью, так сказать, увлекающиеся натуры, то нефтяникам это не пристало. Нефтяник должен всегда руководствоваться трезвым расчетом, иначе можно легко докатиться до авантюр. Товарищ Исмаил-заде, я не из тех людей, которых пугают трудности работы. Но я говорю, половина нашего треста находится на море, специфику которого нельзя упускать из виду. Это ведь стихия, она может преподнести нам любые сюрпризы. Могут подняться штормовые ветры, бураны, ураганы. Борьбу со стихией нельзя планировать так, как это представляется вам. Иной раз шторм в одну минуту сводит на-нет результаты шестимесячного тяжелого труда. Наблюдателям со стороны может казаться, что есть какая-то разница между теми рабочими, которые грудятся на море, и теми, которые работают на суше. На самом деле это не так. Рабочий - тот же. Только условия труда разные.
Можно было опасаться, что Фикрат, разговорившись, действительно затянет свою речь до утра. Воспользовавшись тем, что он протянул руку к графину, Исмаил-заде торопливо спросил:
– Так что же вы все-таки предлагаете?
– Мое предложение ясно. Ничего прибавлять к заданному плану не следует. Выполнить его - уже геройство. Надо выработать другие условия соревнования.
Исмаил-заде нахмурился.
– Нет, - возразил он, - эти условия хороши уже тем, что они заставят всех нас взяться за дело по-настоящему, как того требуют интересы страны, и работать в полную силу, работать засучив рукава.
– Сделав короткую паузу, он обернулся к участникам совещания: - Я хочу вам напомнить только об одном: наши гвардейцы, идя на врага, не думали ни о каких буранах, а если и думали о зиме, то только потому, что знали - за ней идет весна. Мы должны стать такими же гвардейцами на производстве. Условия соревнования надо принять, это голос наших передовых людей. Если нет возражений, на этом и закончим совещание.
Все поднялись с мест. Заключение управляющего было для Фикрата и его единомышленников столь неожиданным, что они не нашлись, что возразить.
А мастер Рамазан, спускаясь со второго этажа во двор, где сгрудились полуторки и одна эмка, подошел к своему давнишнему приятелю Тимофею Сидоровичу и сказал:
– Если у нас до сих пор не было хорошего управляющего, то теперь он есть. Не знаю, что еще нужно. Работать надо, друг!..
3
Вечером, разыскивая в зрительном зале театра Лятифу, Таир увидел в третьем ряду партера Кудрата Исмаил-заде и Лалэ. Разговаривая, оба они смотрели программу, которую держал в руке Исмаил-заде. В первый раз, когда Таир увидел управляющего в его кабинете, тот был в простой сатиновой спецовке. Теперь на нем был новенький темносиний костюм с широкими, слегка приподнятыми плечами, голубая сорочка и темный, в белую горошину, галстук. Полные щеки его были гладко выбриты, а волнистые, поблескивающие при свете люстры черные волосы гладко зачесаны назад.
Таир невольно стал разглядывать и Лалэ. Почувствовав на себе пристальный взгляд, она подняла голову. Кудрат тоже оглянулся и, узнав Таира, что-то сказал жене. Таир понял, что речь идет о нем, и смущенно отвернулся. "Счастливые", - подумал он. Высокий, чистый лоб жены Исмаил-заде врезался ему в память.
Взгляд Таира снова забегал по рядам кресел. Лятифы нигде не было. Большую часть зрителей составляли женщины и девушки. И Таиру показалось тем более странным, что среди них нет Лятифы. Он не хотел верить этому - думал, что Лятифа сидит где-нибудь в зале, видя его, и, тая обиду, нарочно не показывается.