Бастард
Шрифт:
Воспользовавшись всеобщей суматохой, Адриану и Дорнису удалось незаметно выбраться из лагеря. Конечно, некоторые солдаты и бывшие повстанцы узнавали их, а им в свою очередь приходилось отвечать на эти радостные приветствия и благодарности, но в целом им довольно быстро удалось выбраться на берег этого моря людей, где сейчас царил относительный покой, вот только уж слишком эта тяжесть в воздухе и напряжённое молчание природы вокруг напоминало о такой не слишком приятной вещи, как затишье перед бурей. Что–то подсказывало: гроза надвигается и скоро уже будет слышен гром, а за ним в землю начнут бить и первые молнии, пытаясь уничтожить всё живое на своём пути. Там, невдалеке у быстро сооружённого походного костра расселись товарищи Адриана, которые привели его сюда, помогли ему выполнить миссию. Теперь же они старательно делали вид, что не замечали негативной энергии, которая буквально клубилась в воздухе в таком количестве, что, казалось, её уже и вовсе скоро можно будет потрогать рукой и придать нужную форму. Этим занимался и я, буквально через силу выдавливая из себя улыбку, чтобы хоть как–то отреагировать на ту шутку, которую рассказывал нам Рилиан, который, пожалуй, был здесь единственным, кто радовался нашему успеху на самом деле, ведь даже всегда весёлый и словоохотливый молодой бард теперь сидел угрюмее тучи и что–то старательно строчил в своём дневнике, который был подарком одного из охотников Города На Воде, которому приглянулся этот деятель искусства. Вещица, кстати, пришлась весьма к месту, ибо, судя по всему, в последнее время Фельта обуревало очень и очень много мыслей, поскольку пера он не выпускал из рук порою даже в пути, а одну из раздобытых чернильниц он уже сумел каким–то невероятным образом опустошить. Идея надеть на Адриана амулет–ретранслятор, чтобы их разговор с Дорнисом услышали не только они вдвоём, но и люди, что находились в лагере и форту, принадлежала нашему головастому магу в красном, так и не назвавшего нам своего имени, плюя на всякие там ненужные учёному манеры, но при этом проявивший себя с самой лучшей стороны, поскольку эффект оказался даже лучше, чем мы все могли ожидать, а потому теперь мы все могли, вроде бы, с чистой совестью насладиться заслуженной передышкой, но вместо этого мы продолжали переживать и нервничать, будто
— А вот и тот, кому мы все обязаны таким чудесным настроением! — воскликнул я, стараясь, чтобы это заявление не выглядело слишком уж фальшиво радостно и контрастно на фоне таких кислых физиономий, от которых сразу же хотелось то ли плакать, то ли хорошенько врезать одной из них, чтобы болезненный жёлто–зелёный цвет незрелого лимона ещё разбавил и фиолетовый, что доказало бы — перед нами не какой–то там овощ, а самый настоящий человек, только сейчас он чем–то опечален. — Ты отлично постарался, такой пламенной речи я ещё никогда, честно сказать, не слышал, хотя мне довелось побывать на многих дебатах, причём посвящённых также и теме единства, которая сегодня была основной, — я подошёл к принцу широкими шагами и крепко пожал ему руку, похлопав при этом по плечу и улыбнувшись, однако ответного жеста дружелюбия и радости не последовало, поскольку Адриан, будучи человеком весьма умным и наблюдательным, всё же не смог не заметить, мягко говоря, низковатого боевого духа своих товарищей, которые, помимо всего прочего, даже и не пытались скрыть того, что они чем–то озабочены, несмотря на тот успех, которого нам, вернее, в большей части принцу удалось добиться на этих спонтанных переговорах.
Хотя стоило, конечно же, подбодрить бастарда ведь он сейчас может подумать, что нечто сделал не так, а ведь на самом деле выступил он в лучшем виде, ведь мои слова про речь были исключительно искренними, как бы это ни было странно в сложившейся непростой ситуации. Но, думаю, скрыть такое настроение нам не удалось бы даже при большом желании, уж слишком оно было плохое и взбудораженное, а наши жалкие попытки могли лишь ещё больше насторожить или же расстроить принца, поэтому, наверное, даже хорошо, что на этот раз мы избрали тактику стопроцентной прозрачности нашего поведения, ведь тогда и нам, и Адриану будет куда легче во всём этом разобраться, а устроенный цирк мог бы этому только помешать, что сейчас нам было совершенно ненужно, ибо время всё ещё подгоняло нас метлой, причём, казалось, даже ещё более активно, чем до этого. Тот же человек, что пришёл вместе с бастардом раскусил нас ещё быстрее и уже пару минут смотрел на нас как–то то ли зло, то ли непонимающе, по его прищуренным глазам было трудно определить точный оттенок этого взгляда, но если он теперь на нашей стороне то зачем ему злиться? Что же, оставалось только надеяться на то, что это всё не очередной какой–нибудь гнусный план Главы иди же мортреморцев по срыву плана, который мог для них обернуться становлением в мире ещё одного достойного противника, что, как мы уже поняли из слов принца, совершенно никому не было нужно, и именно этим объяснялась такая агрессивная политика в отношении Ланда. Тем временем некоторые из нашей в этот час не очень дружной команды тоже разразились скудными и какими–то постными бесчувственными поздравлениями принца с удачным завершением своего задания, на которые тот снова не посчитал нужным отвечать, из–за чего этот и без того хилый поток иссяк очень и очень быстро, после чего вновь нависло тягостное молчание, которое не посмел нарушить даже весёлый до этого момента молодой паладин, будто бы поддавшись всеобщему отчаянию и совершенно забыв о том, что в лагере неподалёку сейчас все предавались веселью, совершенно позабыв о том, что ещё минут десять–двадцать назад они готовы были поубивать друг друга и о том, что если и закончена эта гражданская война, то ещё одна только. Подумав об этом, я вдруг сильно разозлился на всех тех, кто сидел сейчас у костра и бездействовал, ведь у нас было крайне мало времени, и даже в самые наши позитивные планы не могла уместиться подобная бездеятельная депрессия, в которую мы тут все вдруг погрузились. Нужно было срочно что–то с этим делать причём, желательно, в самом срочном порядке, ведь было бы очень и очень обидно проиграть сейчас, сделав уже так много и недавно одержав такую славную победу без единой жертвы с обеих сторон. Кажется, подумал об этом не один я, поскольку и Адриан тоже открыл рот, явно собираясь что–то сказать и подбодрить приунывших спутников, при этом сделав несколько шагов вперёд и оставив позади меня буквально один на один со странным желтоглазым типом которого, как я догадывался, зовут Дорнис и это именно он возглавлял ту армию, которая хотела под корень вырезать всех мятежников и тем самым решить судьбу всего Ланда не в самую лучшую сторону, но нас обоих прервал вдруг тихий сдавленный стон Нартаниэля, будто бы кто–то очень неожиданно ткнул его мечом в спину или же выплеснул целое ведро холодной воды на голову, ибо на более бурную реакцию эльфийского посла никогда не хватало. Но в этот раз явно было что–то совершенно другое, из ряда вон выходящее и действительно ужасное, не сулившее нам абсолютно ничего хорошего. Никогда я ещё не видел в этих зелёных глазах, которые сейчас стали вдруг похожи на два огромных блюдца, столько боли и отчаяния. Я вообще никогда раньше не замечал подобной бури эмоций во взгляде моего старого друга, не говоря уж о том, что подобный ураган оставил след и на его обычно каменном лице, вдруг исказив его, превратив в жуткую маску на которую не захочется смотреть даже самом отъявленному садисту. Глаза эльфа влажно заблестели, казалось, он вот–вот расплачется прямо здесь и сейчас, а это ведь для него было бы совершенно невероятным, но вряд ли он сейчас думал том, что находится в относительно большом кругу людей, полностью поглощённый тем неведомым нам пока горем, что свалилось на его точёные белые мраморные плечи, едва не сломав Нартаниэля. Я мог предположить только две вещи, которые могли бы привести моего друга в такое действительно ужасное состояние: смерть своей семьи, которую он любил на самом деле больше жизни, что сейчас случается, к моему огромному сожалению, всё реже и реже, и готов был сделать для неё абсолютно всё, даже прогуляться по Ледяной Пустыне, но сделать всё, что было в его силах, чтобы помочь, или же утрата куда более ужасная в мировых масштабах, особенно если в отдельности брать такую легендарную расу, столь сильно повлиявшую на всю мировую культуру, как эльфы восточных лесов — смерть Лесной Госпожи, королевы остроухого народа, что мудро правила ими с незапамятных времён, приведя к их наивысшему расцвету, которого им не удавалось достичь всеми силами даже в самые древние времена, когда магия была ещё невероятно сильна, а эльфы не были побиты войнами. В тех обстоятельствах, которые сложились в сегодняшнем мире, оба этих варианта могли иметь место, ведь, как известно, эльфы процветают благодаря магии и буквально не могут без неё жить, а сейчас, в век, когда эта энергия, расширяющая границы человеческих возможностей, навсегда покидает наш мир, светлая остроухая раса тоже вымирает и неизвестно, кого эта «болезнь» убьёт первой, ведь теперь перед смертью оказалась бессильна даже вечно молодая Лесная госпожа, ведь если учесть, что она одна из самых могущественных магов в мире, то, наверное, на ней эти перемены сказались особенно сильно, с каждым днём всё настойчивее лишая её былых сил. Однако и семья Нартаниэля также подходила на тех, кто навсегда уйдёт в дебри Эдалы в самых первых рядах, ведь я почти наизусть выучил историю о том, что жена моего друга была смертельно больна, однако Нартаниэль сумел её вылечить и с тех самых пор она, можно считать, только и держится на магии своего мужа, даже не подозревая о том, что все те вещички, которые он её привозит из своих путешествий, он на самом деле наделяет частичкой своей магией, чтобы его ненаглядная чувствовала себя всё так же великолепно. Впоследствии болезнь эта была обнаружена и у дочери моего остроухого друга, а потому свой подвиг, отнявший в то время у него огромное количество сил, ему пришлось повторить снова и привозить всё больше различных маленьких не слишком бросающихся в глаза безделушек, чтобы сохранить свою семью и не дать им пасть от недуга. Всё–таки даже эльфы, как и люди, могут умереть от болезни, так и не познав всей радости жизни. Конечно же, я был близок его семье, а потому, если всё–таки окажется верным моё предположение об этой чудовищной утрате, то, пожалуй, ещё долго я буду пребывать в молчаливом и мрачном состоянии, как это обычно бывает, когда какая–нибудь плохая новость задевает самые чувствительные струны моей души. Никто не решался подойти к нему и спросить в чём же дело, поскольку теперь Нартаниэль ещё и как–то странно съёжился, будто бы сейчас шёл не мелкий дождик, а настоящий ливень, в то время как завывающий северный ветер пробирался под промокшую одежду, вымораживая всё внутри, а потому этот первый шаг пришлось сделать мне, как человеку, бывшему эльфу ближе всех, что я тут же и поспешил предпринять, наклонившись к нему и спросив так мягко, как это только у меня получилось:
— Хэй, что с тобой такое, Нартаниэль? Ты выглядишь каким–то уж через чур взволнованным, в чём дело? — я, конечно, был не особым мастером в подобных задушевных успокаивающих разговорах между хорошими старыми друзьями, видимо, из–за недостатка практики, однако подумать об этом времени у меня не было, поскольку эльф тут же бросил на меня такой дикий взгляд, что по нему вполне можно было предположить, будто бы оказался не только прав, но и попал в точку сразу на счёт двух вариантов, а тогда для нас ничего хорошего это не могло значит, ведь помимо временного недееспособного состояния Нартаниэля у нас на руках окажется и факт того, что где–то произошло сразу несколько сильных магических выбросов, а в нашей ситуации предположить, на что пошли подобные невероятные затраты, было совсем не трудно.
Кажется, Госпожа Фортуна,
— Они умерли, мой старый друг, я почувствовал это, когда мои амулеты перестали действовать.
— Твоя семья? — буквально силой выталкивая из себя слова, проговорил я, но больше ничего так и не добавил, поскольку банальное «мои соболезнования» или же «мне жаль» я считал в такой ситуации совершенно неуместными, да и к тому же я знал, что вряд ли моя жалость нужна Нартаниэлю сейчас, она лишь ещё больше ударит по нему, ведь только что он потерял самое важное для себя в жизни, то самое, за что он цеплялся, чтобы ещё оставаться тут, со всеми нами, а не уйти навсегда в какое–нибудь отшельничество, подобно тому старику, у которого он после нашего визита отобрал свитки.
— Да, и не только, сразу же за этим пришла и другая новость, — зелёные глаза уже смотрели не на меня, а отрешённо таращились куда–то в сторону.
— Как я могу предположить по твоему виду, она так же печальна, как и первая, верно, Нартаниэль?
— Да, Лесная Госпожа, наша королева, она умерла, а вместе с ней и большая часть из тех, кому ещё удавалось каким–то образом выживать, даже несмотря на то, что держались они в основном лишь благодаря целебной магии. Кажется, теперь я один из последних эльфов, старый друг.
И вновь это тягостное нелепое молчание, которое теперь, словно в насмешку над нами, никто даже и не пытался прервать ещё хоть какими–то событиями. Казалось, что сейчас время застыло для нас всех, будто бы давая насладиться последними мгновениями безмятежности и спокойствия перед чем–то невероятно ужасным, что непременно должно было вот–вот случиться, чтобы навсегда разделить нас, изменить наши жизни, причём, кажется, совсем не в лучшую сторону. Но всё–таки в этих мгновениях была невыразимая, ужасная печаль, ведь я искренне сопереживал своему другу, хоть и никогда бы не смог представить себе, какого это — остаться единственным из своего рода, будто бы во всём мире ты один, а вокруг тебя ни единой души, так что даже не радует тот красивейший пейзаж, что раскинулся перед глазами. Хотя, нет, всё же мог, пусть со мной это случилось и не наяву, но всё же кое–какое представление о подобных чувствах я имел, так что тем более совсем не мог позавидовать Нартаниэлю, но, как оказалось, и времени плакаться у нас не было, ибо иллюзию относительного спокойствия тут же разбил вдребезги совсем ещё молодой солдат, который прибежал сюда, размахивая руками и явно не жалея сил, что было видно по раскрасневшемуся юному лицу и тяжёлому сбившемуся дыханию. Он явно пытался что–то нам сказать, однако получалось это у него, мягко говоря, не очень хорошо, поскольку, судя по его не особенно внушительному телосложению, этот парень совсем не был приспособлен к таким вот затяжным проверкам на прочность, но тут нам всем на помощь пришёл Рилиан, обдумав всё и среагировав довольно быстро. Наверное, он понял, что те новости, которые должен нам сообщить этот молодой адъютант, явно не терпели никаких отлагательств и, возможно, от них вовсе могла зависеть наша жизнь, однако, несмотря на это, Нартаниэль так и не поднял головы, не замечая вокруг себя абсолютно ничего и вертя в руках маленький медальончик, на котором были выгравированы имена его жены и дочери, которых он вот так, в один момент, лишился навсегда. А ведь ему даже не удастся побывать на их похоронах, скорее всего, ведь и его смертный час уже достаточно близок, я прямо–таки чувствовал это, но всё же в глубине души надеялся, что на этот раз предчувствие просто решило сыграть со мной злую шутку, зная о моём почти безграничном доверии той информации, что она мне предоставляла. Вот только понимание того, что сейчас не только ему грозит смертельная опасность, билась в голове, причиняя значительные неудобства. Молодой паладин же тем временем отыскал в своих вещах флягу с водой (благо ничего кроме воды или ещё чего–нибудь столь же безалкогольного людям его положения было пить запрещено, что было однозначно к лучшему, поскольку я на своём собственном опыте знал, сколько неудобств может приобрести злоупотребление алкоголем, порой приходилось распутывать историю, в которую вляпался по пьяни по несколько месяцев, ибо иначе я рисковал остаться не только без кошелька, но и без кое–чего куда более значительного, к примеру, головы; к тому же не стоит забывать и о такой ужасной вещи как похмелье). Солдат с радостью принял из рук Рилиана эту материальную помощь и довольно быстро опустошил её, однако вода, пусть и не первой свежести, подействовала на юношу отрезвляюще и спустя пару мгновений он действительно преобразился, теперь уже внушая своим какое–никакое к нему уважение. Запыхавшийся мальчонка превратился теперь в серьёзного молодого человека к тому же весьма красивого. Чёрные волосы и орлиный гордый профиль сразу выдавали в нём коренного ландестера, что сразу же объясняло, почему на нём туника с расцветкой Ланда, а не та странная одежда, которую носили все ополченцы, не придерживающиеся какой–либо определённой формы в своём подобии армии. Умные глаза смотрели на нас из–под сдвинутых бровей, что придавало его взгляду какой–то особенный вес, столь свойственный некоторым молодым офицерам, для которых армия является не обременительным долгом, делом всей жизни, к тому же, любимым делом. Хотя этот адъютант очень походил на того, кто попал в армию по собственному желанию, больше походя на студента, которому просто из–за некоторых не слишком благоприятных обстоятельств пришлось оставить учёбу и взяться за оружие. Причин на то могло быть огромное множество: от элементарной неуспеваемости, ведь сегодняшним стандартам соответствовать было весьма и весьма сложно даже очень способным юношам и девушкам, до куда более обидной нехватки денег у родителей. К тому же, как я слышал, в Ланде объявили всеобщий призыв, так что наш вестник мог также попасть и под эту статью. Хотя, на самом деле, ему ещё повело, ведь, скорее всего, благодаря замолвленному словечку родителей он оказался не где–нибудь среди рядовых, а сразу же попал в адъютанты, так что умереть на поле боя ему практически не грозило, ведь обычно способными людьми офицеры не рискуют, стараясь отправлять со срочными приказами кого–то, кто меньше думает и сомневается, зато более активно и с охотой действует. Гораздо больше приходилось сочувствовать тем, чьи судьбы война действительно поломала, ведь, как правило, в первых боях новобранцев используют как живое бездушное мясо, способное слегка подзадержать наступление противника, но не более того. Очень жаль тех молодых парней, что по обязанности, старым долгам или же собственному энтузиазму уже никогда не смогут принести пользу своей стране, столь бездарно погибнув из–за бездушности командования и тех самых кукловодов, которые дёргают за ниточки генералов и прочую верхушку. Наш адъютант уже отдышался и смог, наконец, нормально донести до нас то, что хотел:
— Благодарю, благородный сэр, — он поклонился Рилиану, на что тот ответил лёгким кивком головы, но не более, чтобы не сбивать юношу с мысли, — меня сюда прислал один из наших офицеров, поскольку нам стало известно, что тут пребывает наш главнокомандующий.
— Меньше слов, — довольно грубо оборвал адъютанта Дорнис, уже повернувшийся в сторону лагеря, — судя по всему, у нас нет времени для пустых разговоров.
— Простите, сэр, вы полностью правы. Мы заметили силы противника, которые превосходят наши, по крайней мере, в два раза. Они разворачивают войска под флагами Мотремора и Великого Княжества Шан. Они явно готовятся к бою, сэр, и наши командиры не знаю, что делать, просят немедленно отдать приказ об эвакуации, поскольку мы оказались зажаты между ними, а сражаться на какой–либо из сторон люди категорически отказываются и грозятся поднять бунт против вас, если вы отдадите подобное распоряжение.
Взгляд Дорниса, в котором одновременно читался и смертельный страх, и гнев, мог сказать нам обо всех тех эмоциях, что сейчас им овладели. Казалось, что сейчас он готов совершить самые большие глупости, которые могли привести к смерти множества людей, а мы никак не могли его остановить, поскольку апатия, до этого едва нас не придавившая, теперь прижимала к земле ещё сильнее, не давая не то, что бы двинуться, но даже сказать слова. Поистине ужасное чувство, сейчас я ощущал себя на самом деле беспомощным, ведь всем нам было понятно, что сейчас нет абсолютно никаких шансов переубедить и остановить тех безумцев, что направляли действия кулаков в латных перчатках, потому как они уже увидели свою добычу, а после этого мозги у них окончательно съехали набекрень, это уж точно. Все понимали, что делать нужно хоть что–то, при этом как можно скорее, желательно, и вовсе немедленно, потому что каждая секунда промедления могла стоить нам сотен, а то и тысяч жизней, но даже понимая это, мы не могли заставить себя сдвинуться с места, ведь несмотря на все усилия, что мы вложили в это миротворческую кампанию по защите Ланда, сейчас всё крошилось буквально у нас в руках, а мало какой человек может это выдержать без проявления каких–либо эмоций, это слишком сложно, почти невозможно. Адриан что–то говорил сам себе, будто бы он может ещё успеть снова толкнуть очередную речь, но теперь пришло время смотреть правде в глаза — единственное, что мы сейчас могли предпринять, так это увести отсюда как можно больше людей, только вот как сделать это, запертыми между молотом и наковальней я пока слабо себе представлял, из–за чего моё состояние ещё больше ухудшилось и мне казалось, что я начну галлюцинировать теми самыми болотными видениями прямо здесь и сейчас, что было бы совсем и совсем не кстати, поскольку тем, что было нам сейчас больше всего необходимо — оказался трезвый рассудок. Все звуки будто бы пропали куда–то, словно какой–то бартасов психопат–маг собрал их в свою волшебную банку и не даёт им выбраться. Я понимал, что сейчас Дорнис кричит на адъютанта, принесшего эту страшную весть и сейчас съёжившегося под чудовищным напором своего главнокомандующего. Желтоглазый пытается выяснить, откуда тут взялись эти проклятые огромные армии, если у него везде есть разведчики и патрули, которые предупредил бы его о приближении такой огромной армады как минимум за несколько часов чего бы хватило ему при большом желании, чтобы вывести отсюда всех или, по крайней мере, хоть какую–то–о часть людей. Молодой человек пытался что–то ему объяснить на счёт вспышек, волн и порталов, но Дорнис и слышать об это «магической мишуре» ничего не хотел, уже на всех парах мчась в сторону оставленного им лагеря, при этом на ходу давая какие–то указания молодому адъютанту, чтобы успеть сделать хоть что–то до того момента, как начнётся битва, грозившая стать одной из самых масштабных и кровавых в истории. Она должна была определить дальнейшее развитие всей истории и по–другому сейчас быть просто не могло, а мы сейчас сидим тут как беспомощные дети и понимаем, что на этот раз сделать нам ничего не удастся и всё, на что мы были способны с самого начала, так это примирить стороны внутреннего конфликта, но никак не повлиять на решения таких гигантов, как Мортремор и Княжество. Кажется, теперь, всё что нам оставалось, так это сбежать, поджав хвосты, подальше от начинающейся заварушки, но что–то мне подсказывало — ни один из моих товарищей не сможет себе такого позволить и скорее умрёт от удара какого–нибудь чрезмерно бравого вояки, чем оставит этих ни в чём не повинных людей на верную смерть. В самом деле ужасно, но вдруг через эту черноту прорезался голос того самого демонолога, который до сего момента не сказал ни единого слова, предпочитая молчать и думать о чём–то своём: