Бастард
Шрифт:
— Что? Вы сказали, что он успел вас ранить? — сестра Рилиана тут же взволнованно вскинула голову и оглядела принца внимательно с ног до головы, совершенно забыв про своё стеснение и неловкость самого положения в целом. Её взгляд на секунду остановился на том месте, где одежда была темнее и немного разорвана, но тут же, будто бы испугавшись собственной смелости, снова опустила голову. Адриан заметил это и вновь улыбнулся, на этот раз не в пример мягче и добрее, чем в первый раз.
— Да, но вряд ли это что–то серьёзное, иначе я не смог бы дойти сюда, не говоря уж о том, что бы выиграть в том поединке. К тому же мне не впервой получать раны, а потому вам не стоит беспокоиться, мадам. Вы и так достаточно сегодня волновались и сделали уже для мня всё возможное. Сейчас вам лучше всего будет пойти в замок и лечь спать, чтобы восстановить силы. Эта ночь, думаю, всем нам запомнится надолго. Со своими проблемами дальше я смогу справиться и сам.
— Конечно, милорд, как пожелаете, — девушка поклонилась, принц тут же фыркнул.
— Не нужно этих официальных обращений. На самом деле я их терпеть не могу, уж простите мне такую прямоту, мадам. Меня зовут Адриан, хотя, думаю, имя это уже известно, зато я до сих пор остаюсь в неведении.
— О, простите меня. Я Лина, сестра Рилиана и дочь барона, который принял вас в своём доме.
— Лина, какое красивое имя, как раз под стать его обладательнице.
Девушка тут же снова залилась краской, что в лунном свете теперь уже было видно весьма отчётливо.
— Раз теперь мы знакомы, то, пожалуй, я задержусь ещё ненадолго, чтобы поговорить с тобой о ещё одной весьма важной и серьёзной вещи, — быстро перешёл Адриан с формального «вы» на «ты», которое всегда гарантировало разговор, в котором куда лучше происходил обмен информацией, чем если бы они продолжали придерживаться этих вежливых обращений и титулов, — совсем недавно среди своих вещей я весьма неожиданно для себя обнаружил письма, в которых одна дама весьма горячо признавалась мне в своих чувствах, при этом то прося простить её за такую вульгарность, то увиливая в какие–то пространные аллегории, где, кажется, напротив хочет, чтобы я ответил на её чувства. Думаю, эти письма принадлежат вам, поскольку в них я нашёл упоминания того, что молодой паладин является братом автора тех строк, а, насколько мне известно, у Рилиана лишь одна родная сестра, — бастард хотел продолжить что–то
— Я понимаю, что повела себя глупо и неправильно, вы…ты ведь не знал даже моего имени до этого момента, но я, впервые увидев тебя, сразу поняла, что, кажется, влюбилась по–настоящему. До этого у меня были похожие увлечения, но в этот раз чувство действительно было сильным и не проходило в течение многих месяцев и даже лет, но я всё никак не решалась сказать об этом, хоть и довольно часто видела тебя на разных приёмах. Я ни разу так и не подошла, не сказала даже слова, потому что боялась, что ты откажешь мне точно так же, как и всем остальным девушкам, едва заметив признаки чувств в моих глазах. Эти письма были единственным выходом из ситуации, а потому я попросила друга нашей семьи передать их тебе. Теперь мне невероятно стыдно за такой поступок, но я действительно не верила, что мне когда–нибудь удастся быть с тобой так близко. Кажется, я на самом люблю тебя, Адриан.
Бастард смотрел на Лину, и ему казалось, что она вот–вот сорвётся на плач, потому что глаза её уже влажно блестели, отражая в себе луну, казавшуюся сейчас невероятно большой и красивой в этих двух бездонных водоёмах. Адриану в самом деле было жалко эту хрупкую, нежную и красивую девушку, но лгать и обманывать её он не мог, потому что ложная надежда всегда гораздо хуже отсутствия таковой. Он положил свою руку на плечо девушки, и это прикосновение подействовало на неё чудесным успокоительным образом, потому как она снова нашла в себе силы поднять взгляд и посмотреть в голубые глаза принца, в которых сейчас была какая–то печальная доброта и забота.
— Я понимаю тебя, Лина, но прошу сделать то же и для меня. Пойми, как бы тебе ни было больно это слышать, но я не могу ответить на твои чувства взаимностью. Мы почти не знаем друг друга. Ты красива и приятна, в этом нет сомнений и видно с первого же взгляда на тебя, но этого недостаточно. Думаю, мне вообще необходимо невероятно много времени, чтобы действительно довериться человеку и отдать ему своё сердце, потому как это на самом деле сложно. И я бы с радостью дал тебе это время, столько, сколько нужно, потому что ты приятна мне, но сейчас не самое подходящее время для этого. Наша страна буквально распадается на части и горит, я должен это исправить, и мне не должны мешать мысли о девушке, которая влюблена в меня и которую люблю я, я должен действовать сейчас во благо всех людей, а не только себя. Прости меня за это, но, думаю, у нас потом ещё будет время.
— Ты обещаешь мне? — Лина снова с надеждой заглянула в его глаза, но Адриан покачал головой.
— Прости, я не могу ничего обещать, потому что у самого тоже нет никаких гарантий.
«Хотя я очень хотел бы дать тебе честное слово, клянусь, хочу сейчас больше всего на свете» — пронеслось в голове бастарда, когда он в последний раз за эту ночь взглянул на полную луну и удаляющийся силуэт девушки, скрывшейся в тёмном спящем замке, где даже не подозревали пока о том, что произошло сегодня ночью.
Адриан одиноким тёмным всадником ехал среди цветастых палаток военного лагеря, который армия новых королей во главе с Дорнисом разбила почти у самой границы одного из новых якобы независимых государств. Через два–три дня все эти солдаты должны были двинуться в поход, чтобы осадить форт, виднеющийся вдали чёрной точкой и как раз–таки обозначавший начало территории суверенной страны, ещё необозначенной ни на одной из существующих карт, несмотря даже на всю ту похвальную оперативность, с которой имели привычку работать все известные бастарду картографы. Конечно, не вся армия будет брошена на эту, по сути, совсем незначительную операцию, ведь форт и вовсе мог оказаться всеми покинутым, поскольку, несмотря на всю свою решительность и смелость, ополченцы, конечно, не могли сравниться в подготовке и боевом опыте с регулярной армией и наёмниками, пусть среди защищающейся стороны и встречались изредка дезертиры, которые отказались поддержать такую негуманную политику новой власти и перешёл на сторону тех, кто решил всеми силами противостоять ей. Остальная часть двинется вглубь страны, продираясь туда подобно тупому ножу в чьё–то мясо, оставляя за собой болезненно выглядящие гноящиеся раны и пожарища. Это будет война на уничтожение, несмотря на все те заверения, которые сыплются на головы солдат и уже пленённых ими людей из уст стоящих на ящиках глашатаев, которые дерут свои глотки, не переставая с утра до ночи. Они будут убивать всех, кто попытается поднять оружие, и им будет совершенно плевать на то, что несчастный старик или совсем молодой ещё юноша такой допустил жест, лишь чтобы потом бросить вилы или же кухонный нож на землю. Люди уже устали жить в страхе перед очередным набегом, которые повторяются чуть ли не каждый день и солдаты армии ведут себя всё более распущенно, понимая, видимо, что достойного сопротивления им оказать никто не может, ведь по большей части все сильные молодые люди уже присоединилась к основным силам сопротивления и изо всех сил сейчас готовятся, чтобы суметь отразить удар стального кулака регулярной армии Ланда по сердцу их движения. И недавно они, наконец, решились дать отпор агрессорам, как тут называли приспешников Дорниса, которого уже успели в народе прозвать желтоглазым демоном за то, что он никогда не позволял своим воинам сжалиться над теми, кто посмел высказать недовольства. Казалось, что в нём уже окончательно растаяли все те высокие человеческие качества, которые были ему присущи ранее, то благоразумие и спокойную размеренную рассудительность, которой Адриан так удивился, встретив своего товарища спустя несколько лет после возвращения их команды обратно в Ланд. Ополченцы дрались на удивление умело, и первая победа оказалась бы в их копилке, если бы на место сражения не прибыли те самые храмовниками, которые изначально вроде как выступали против новых королей, но потом резко к ним присоединились, потому что оказалось, что всё это был лишь хитрый план, чтобы заманить как можно больше ополченцев в ловушку и устроить после бойню. Сейчас, можно считать, история повторилась, но всё же потери со стороны армии были значительные, а, учитывая то, что до этого им на самом деле не приходилось участвовать ни в одном более менее серьёзном бое за период гражданской войны, то на них это подействовало весьма и весьма угнетающе, а потому большая часть солдат сейчас выглядела крайне деморализовано. Да и погода вряд ли содействовала общему повышению боевого духа и становлению хорошего настроя у солдат, поскольку, невзирая на пору года, сейчас холодный ветер пронзал буквально до костей, заставляя Адриана плотнее кутаться в тёплый плащ, найденный им ещё в замке, а солдат рассесться у небольших походных костров, где они тихо переговаривались и тайком от начальства курили табак, который им удалось захватить в одной из деревень, разграбленной ими по пути сюда. Мелкий моросящий дождь лишь ещё больше усугублял положение, создавая совершенно законченное впечатление полной безнадёги и удручённости, будто бы поселившейся в сердце каждого из солдат, несмотря на то, что силы их явно превосходили противника и силой и качеством. Вряд ли сейчас они могли рассуждать так здраво, ведь у некоторых ещё до сих пор перед глазами окаменевшие лица их товарищей, чаще всего залитые собственной кровью. Трупы, ужасный грохот стали, который оглушал, будто бы гром раздавался из секунды в секунды под самым ухом несчастного вояки, который всего лишь и хотел немного подзаработать на войне, чтобы прокормить свою семью, но при этом совершенно не думал о том, что ему придётся убивать и видеть столь ужасные вещи, как смерть людей, с которыми ты ещё вчера сидел у костра и делился историями из жизни. А ведь ему ещё не приходилось встречать в лоб атаку тяжёлой конницы, в которой смерть, казалось, преобладает над самой жизнью. Когда люди кричат от боли, молят о пощаде, вспоминают всем известных им богов, но все их возгласы тонут в кровавом водовороте, к которому не подготовлен сейчас ни один боец в армии, кроме, разве что, этих странных неразговорчивых и жестоких храмовников, чьи одноцветные палатки без развевающихся рядом с ним боевых знамён стоят у самого холма, на котором виден самый настоящий королевский шатёр, где расположился их главнокомандующий, сейчас наверняка до мелочей продумывающий план атаки. Большая часть солдат надеялась, что им всё же не придётся идти на штурм, даже если форт всё же откажется сдаваться и продолжит защищаться до победного конца, рассчитывая на то, что Дорнису всё же удастся найти какой–нибудь тайный проход в форт и использовать хитрость, чтобы захватить его, а на подобные операции обыкновенные солдаты никогда не ходили, ибо их командир доверял подобные дела лишь самым доверенным людям из числа храмовников, потому что только они могли на самом деле без малейшего признака жалости вырезать даже тех, кто уже сложил оружие и сдался на волю победителя. Они надеялись, что всё пройдёт, так как это бывает обычно и им уже придётся войти в совершенно пустой форт, где как всегда не будет даже ни малейшего намёка на защитников, кроме крытой большой телеги, от которой доносится жуткий запах смерти, но солдаты предпочитают не думать об этом, воспринимая всё это лишь как ещё одну славную победу их военной компании, смысл которой не все из них понимают до конца, но и это их тоже мало волнует, ведь какая разница, что они, можно считать, просто убивают мирных жителей, если это приказы высшего командования, им за это платят, да ещё и достаются весьма ценные в это время трофеи, приносящие не только материальное богатство, но и успокоение совести, моральное удовлетворение, за которым тут же скрывается всё беспокойство, тревожность и та чёрная тоска, которая с недавнего времени преследует их буквально по пятам. У них были все основания надеяться на то, что Дорнис именно так и сделает, потому что своего надменного пренебрежения к простым солдатам он никогда даже и не думал скрывать, но вот сейчас всё зависело не только от главнокомандующего ведь всем было известно, что некоторые из тех архитекторов, что возводили на территории Ланда оборонительные сооружение, не терпели всякого рода интриги и скрытности, а потому не принимали во внимание возгласы правителей и аристократов о том, что всегда нужен запасной путь отхода, и полностью отказывались даже от малейшей возможности строить какие–то потайные ходы или же подземелья, за исключением тех, что могли служить в качестве тюрьмы для пленных, захваченных во время штурма, который удалось отбить или же напротив, для обороняющихся, если форт достался противнику. А только храмовников, разумеется, на открытый штурм Дорнис не пошлёт, поскольку не захочет рисковать этим элитным подразделением армии, которая недавно получила положение, сравнимое с королевской гвардией, то придётся и солдатам идти в бой, а потому каждый из них мысленно сейчас молился о том, что бы этот форт не возвёл в своё время один из тех твердолобых прямолинейных упрямцев.
И именно среди этих унылых, небритых и недовольных лиц ехал сейчас одинокий всадник, разбавляющий яркие цвета гербов, палаток и туник своей печальной и давящей на сознание однотонностью. Он, как ни странно, был совершенно один на самом деле. Все его спутники остались на окраине лагеря, поскольку дозорные не решались впускать столь подозрительную группу, в которой два человека были вооружены и ещё двое явно относились к магической братии, к которой, судя по косым взглядам, здесь многие относились если не полностью отрицательно, то уж точно с недоверием и осторожностью. Разумеется, и сам Адриан частенько ловил на себе удивлённые
Однако всё началось не совсем так, как себе представлял Адриан. Он думал, что Дорнис тут же его заметит, разозлиться, что храмовники впустили сюда кого–то даже не состоящего в армии, что находилась под его командованием, начнёт рвать и метать. Конечно, если не узнает принца, потому что в противном случае он, скорее всего, несказанно обрадуется тому, что ему больше не придётся посылать людей на поиски, с которых они слишком часто не возвращались. Будет воодушевлён мыслью о том, что его станут хоть чуточку менее сумасшедшим, потому как, несмотря ни на что, бастард всё–таки оказался жив, как он и говорил, хоть почти никто в это и не верил, поскольку многие своими глазами видели, как Адриана поглотили языки пламени на самой большой площади столицы Ланда, как медленно его силуэт исчезал за стеной бушующего яркого огня и дыма, поднимающегося от деревянного помоста, на котором и свершалась казнь, бывшая, если верить тому суду, совершенно справедливой, ведь только смерть могла оправдать отце и братоубийцу, который после этого ещё и надеялся взойти на трон. Вот только Дорнис всегда утверждал обратное и изо дня в день не уставал напоминать об этом своим подчинённым, говоря, что на самом деле убийцей был совсем не принц–бастард, что на самом деле он сумел каким–то образом выжить и теперь лишь он является единственным законным претендентом на престол. Вот только с совсем недавних пор почему–то эти заверения прекратились, чего, однако, солдаты совсем почти и не заметили, полностью занятые своими повседневными делами, обязанностями и обдумыванием тех событий, что произошли накануне. Но Дорнис пока не то, что не спешил проявить хоть какие–то эмоции по поводу столь внезапного появления Адриана, которого его люди искали уже очень и очень давно, ведомые лишь идеями своего командира да смутной надеждой на то, что бастард действительно жив и, взойдя на престол, сможет, наконец, остановить это кровавое безумие и бойню, в которую вот–вот готов был превратиться Ланд, если армия всё же переступит границу и начнёт свою кампанию, цель которой, разумеется, сохранение целостности государства и прочее, хотя многие уже втихомолку называли подобную операцию никак иначе, как карательной, ведь, по сути, так оно и было, ведь пока что в основном им приходилось лишь атаковать и брать те пункты, где остались лишь мирные жители, но их это не останавливало и они всё равно обнажали мечи и закидывали дома факелами. Конечно, многие из солдат понимали, что приверженцы идей новых государств тоже неправы, потому как своими действиями подвергали всю структуру Ланда опасности, можно сказать, разрушали его изнутри, но с другой стороны и сами принимали их идеи, ведь им на самом деле тоже были не очень близки те король и королева, что сейчас оккупировали трон, ведь всем было понятно, что к власти они пришли совершенно незаконным путём, пусть и было безвластие, пусть и те, кого назначили временной властью не могли справиться даже с самыми рядовыми проблемами, но всё же эти новые власти нельзя было назвать действительно законными и любимыми даже их приверженцами. По крайней мере, теми, кто ещё сохранил здравый смысл, рассудок и разум, а не превратился в фанатиков, которые оголтело вопят на каждом углу о том, что пора уже избавиться от всего этого «мусора», который сейчас ещё и хочет в придачу собственных государств, что единственные, кто могут жить в Ланде, так это только коренные ландестеры и никто больше, совершенно закрывая глаза на то, что королевство Ланд всегда было одним из самых многонациональных государств в мире, да и появилось как самостоятельная полностью независимая страна не так уж и давно, особенно если сравнивать его с такими стариками, как Мортремор, Княжество Шан и Султанат. А их идеи о том, что можно ещё и получить помощь от почему–то вдруг ставшего невероятно враждебным Княжества Шан и вовсе казались этим полоумным чем–то вроде святотатства и даже за одно косвенное упоминание подобного они готовы были заживо сжигать людей в их собственных домах. Те же, кто всё ещё сумели в этом хаосе остаться людьми, на самом деле дико устали от подобной неоправданной жестокости и борьбы без каких–то явных идеалов, ведь не было у них командиров, которые долгими часами толкали свои вдохновляющие цели, оправдывая таким образом многие из тех приказов высшего начальства, что начинали казаться даже самым твердолобым чем–то грязным и чёрным, недостойным людей, но тогда они хотя бы считали, что у них хорошая цель, которая отмывает их от невинной крови, а вот сейчас такого не было, а потому многие из простых солдат чувствовали, что уже вот–вот они не выдержат подобного и просто–напросто дезертируют из армии, а если учесть количество голов, в которых подобно крысе или другому паразиту поселилась эта мысль, то можно предположить, что тогда силам новых королей уже нечем будет вершить своё высшее правосудие и устанавливать лучший порядок, выколачивая из ополченцев абсолютно все мысли о независимости и прочих недопустимых в этом едином королевстве глупостях. Люди с обеих сторон уже окончательно устали от насилия, от этого противостояния идей и идеалов, которые, на самом–то деле, у большей части тех, кто выполнял здесь просто роль рабочей силы, были абсолютно одинаковыми, ведь чаще всего в подобных войнах сами солдаты только и хотят того, что бы вернуться домой, к своим семьям, забыть об этом кровавом и грязном кошмаре навсегда, зажить снова своей старой спокойной и мирной жизнью, где нет больше месту лязгу мечей, свисту стрел, скрежету проламывающихся под ударами тяжёлых латных доспехов, крику раненых и умирающих, этому вездесущему запаху смерти, который, казалось, въелся даже в некогда красивую и пёструю тунику теперь уже полностью прибредшую какой–то странный монотонный оттенок, при одном взгляде на который тут же хотелось вывернуть всё содержимое желудка наружу, а спасало от этого лишь то, что он обыкновенно к этому времени и так пустовал благодаря всему увиденному на поле боя. Они хотели мира и спокойствия, прекращения войны и только им, поверьте, было совершенно плевать на то, за что там их посылают на смерть сильные мира сего, прикрывая свои личные интересы красивыми формулировками, приманивая солдат и говоря им, что на самом деле только таким способом и можно добиться желанного всеми мира, а те мужчины по другую стороны баррикады никто иные, как враги, не желающие, чтобы солдаты вернулись к свои жёнам и детям, что, конечно же, было лишь едкой ложью, потому как и эти ужасные враги хотели того же самого, что и бегущие на них приступом воины, но первые не покидали свои укрепления по той же причине, что и атакующие, они тоже благодаря тщательной промывке мозгов верили, что могут только так отстоять своё законное право на мир. Ну, или, во всяком случае, думали, что верили, ведь на самом большая часть из них готова была сдаться прямо сейчас, бросить оружие на землю, чтобы его уже больше никто и никогда не поднял, чтобы прямо вот на этом месте оно заросло травой и, проржавев насквозь, рассыпалось в прах, больше уже не напоминая о гнилой эпохе братоубийственной гражданской войны, которая велась не самими людьми, но теми, кто ими командовал, при этом прикрываясь идеями для людей. Они хотели выйти уже навстречу друг другу и обнять, поняв, что если бы они не сделали такого мужественного поступка, то могли бы умереть от той руки, что сейчас утешительно легла на плечо. Но никто из них не мог этого сделать, поскольку помнил о том, что их генералы страшны в свой злости, что месть их рано или поздно настигнет и тогда уже точно не будет никакого шанса скрыться и выжить, а так оставался хоть малейший шанс, что им ещё удастся вернуться домой пусть и не всем, а потому они продолжали стоять на смерть, а кровавые магнаты потирали руки, считая прибыль и прогнозируя будущие доходы.