Буран
Шрифт:
После отъезда учительниц Катерина Астафьевна приказала вынести большие образа в кладовку, а маленькие оставить.
Мишкины сторонники запротестовали... Назло вымыли старую облезлую икону, укрепили в углу, украсили ветками пихты и кедра, повесили лампаду; девочки проделывали то же самое: украшали в своей спальне висевшие в углу иконы. А вечером, после ужина с особым азартом пели молитвы; девочкам подтягивали Мишка и его компания.
Гошка с Жихаркой и Колька теперь осмелели и стали протестовать.
— Да бросьте выть, надоело уже! Скулят, скулят! — за это Катериной
XV. В ОЖИДАНИИ
Весь следующий день ждали, что приедет новый заведующий, — не приехал; на третий — тоже; прошла неделя, другая — никого!
— Враки! — издевался Мишка над Гошкой, — вот тебе сыты и одеты! Иконы помешали, сразу видно, что нехристи.
Пока что ребята чувствовали себя без всякого начальства.
Катерина Астафьевна и слово сказать боялась: "Кто его теперь знает, по новым-то порядкам, под ответ не попасть бы?".
Ребята совсем перестали ее слушаться.
Даже Шандору, погрозившему в мастерской ребятам, Колька дерзко ответил:
— Тронь только, попробуй! Красные-то недалеко!.. — и Шандор только бормотал по-своему, но "попробовать" не решался.
Только Тайдана еще ребята слушались.
— Думаете, красные за всякие штуки вас по головке будут гладить? — стыдил он иногда расходившихся ребят. — Нет, за озорство они дюже не хвалят.
По вечерам к Тайдану приходил старик Кундюков. Ребята не упускали случая послушать о новостях, которые он привозил либо из города, либо со станции. Кундюков ругался, что "товарищи" замучили на нарядах, лошаденка измоталась, да и сам без отдыха.
— Кабала какая-то! Ну, да постой... — говорил он. — Слышь, Тайдан, Попадейкинские никто не выехал, ни одного коня не дали. Про Богородских болтают, что комиссаров выгнали, а на Барабе что-о-о!.. не знаю верить, не знаю нет!
— Богородские — отчаянные, — вмешался в разговор солдат, — фронтовики там, оружия много попрятано у них всякого. Однако к весне разгорится дело, не иначе.
— Ну, как не разгорится! Только, думаю, напрасно, — сказал Тайдан. — Уж коли до нас дошли да всех генералов с войском погнали на восток, — стало быть, сила! А что против них одни Богородские!?
— Одним только начать! — горячился Кундюков. — Я бы тоже на старости лет, думаешь, смотреть бы стал — да пропади они совсем!
— Знамо, начать только, — поддержал солдат, — мужики все недовольны...
— Ты уж, парень, лучше ни гу-гу! — заметил Тайдан. — А когда мужики бывали довольны? По-моему, надо подождать да посмотреть: плохо будут править товарищи, тогда другое дело, а сейчас война...
— Не знаю, что будет! — махнул рукой Кундюков и ушел домой.
В спальне долго продолжались тихие разговоры: в одном углу Яцура, Мишка и компания обсуждали кундюковские сообщения, всецело были на стороне Богородских и уже рисовали себе будущие победы, а в другом Колька с Сенькой перешептывались:
— Эх Чалдона жалко, какой конь! Теперь бы уж поправился... Кабы не тот бродяга, мы бы катались на нем.
— А мне черного жалко, — сказал Колька. — Я думаю, что он не бродяга.
Колька, помолчав немного, опять зашептал:
— Весной бы пошли с ним по разным городам... Тебе не хочется куда-нибудь далеко зайти, — за море, на край света? И прислать письмо ребятам, которые остались. Они будут думать, что ты пропал где-нибудь, а им все и описать, — где бывал и что видал... Я думаю, везде есть люди, — нельзя проп а сть.
— А если к людоедам попадешь, — съедят! — сказал Сенька.
— К людоедам? Ну, людоедов можно обойти.
— Обойдешь их, как же! Они, брат, похитрее тебя; они все дороги знают, — уверенно говорил Сенька, как будто сам только что вырвался из людоедских лап.
— А я все-таки убегу отсюда. Тут как тюрьма. Ты не был, Сенька, в тюрьме?
— В тюрьме? Зачем я туда попаду, я не вор, чай, — обиделся Сенька.
— А я был. Там посадят человека — и на замок, и нет ему ни входа, ни выхода. На двор захочешь, — делай в шайку, точно маленький. Окошко высоко, у потолка, да и то маленькое с решоткой. Я два года в тюрьме жил. Дядя у меня там надзирателем. Как напьется пьяный, все бывало кричит: "Я тебя, подлеца, в пятый номер посажу, будешь шкодить!"
— А что это пятый номер? — спросил Сенька. — Страшно?
— Ой-ой-ой! Я, брат, видел... Привезли раз одного, конвойные в контору его отвели, и дядя с ними — он дежурный был. А когда дядя дежурил, часовые меня всегда пропускали вместе с ним. Вот привели того в контору — допрос снимать. Начальник злющий был. Я притаился в коридоре, чтобы начальник не видал... Слышу, там как заорут, ногами затопают! Мне захотелось посмотреть — что делается в конторе, и на кого там кричат. В двери щелочка осталась. Вижу, там офицер жандармский и начальник, а перед ними стоит арестованный, бледный такой.
"Никогда, говорит, не узнаете моих товарищей!"
"Скажешь, врешь! Сгноим тебя здесь", — это начальник на него.
"Сгноить, говорит, можете, а товарищей не выдам", — а сам так смотрит на начальника смело, как будто ему ничего не страшно...
Начальник пуще разозлился, велел заковать его в кандалы и закричал:
"В пятый его! Вот в пятом посидит, так помягче будет!"
Я притаился, повели его мимо меня, а я вслед за ними. Спустились в подвал. Темно, ничего не видно.
Дядя долго отпирал: дверь-то заржавела. Я думал, что и конца не будет. Отпер, наконец, заскрипела дверь, а там темнота. Втолкнули закованного, он закричал:
"Здесь мокро!"
А дядя захохотал:
"А ты думал — тебя в горницу ведем, ишь-ты!" и захлопнул дверь. Другой тюремщик тоже засмеялся:
"Ничего, — говорит, — остынет, — шелковый будет".
Заключенный что есть силы стучал в дверь, кричал, — никто даже и не обернулся...
— Понимаешь, Сенька, как я разозлился на дядю, на всех людей!..
Кабы сила была, разбил бы все эти подвалы, тюрьмы. Тюремщиков бы этих... не знаю, что бы с ними сделал!
Колька замолчал; слышно было, как у него скрипнули зубы.