Черные пески

Живетьева Инна

– Что в темноте сидишь?
– сказал тур Весь, подходя к окну и щелкая засовом.

– Ты удивительно вовремя.
– Митька прикрыл лицо ладонью от хлынувшего света.

– Выехал, как только услышал про арест твоего отца.
– Тур тяжело прошел по комнате, сел в кресло.
– Успел.

– Ты знаешь приговор?

– Конечно. Я же еще позавчера приехал. Хотел тебя увидеть, не пускали. Пока добился аудиенции у короля… Митя, ну что ты?

А что он? Просто свет бьет в лицо, выжимает

слезы.

– Обошлось же, малыш.

– Обошлось? Ты говорил с королем? Он обещал помилование?
– Надежда вспыхнула ярче, чем солнце.

– Так еще вчера, - удивился тур.
– Вот он тебя и помиловал. Вроде да, наказал. Но это для других изгнание - нищета и забвение. Ты помнишь, тебя ждут в Ладдаре. А земли… - Весь махнул рукой.
– Род Совы достаточно богат, чтобы забыть об илларских землях.

Выучка Курама не забылась, и Митька, сам того не сознавая, тянул из обмолвок и недосказанного тонкие нити, сплетая их в единственно правильный узор.

– Зачем ты был у короля?

– Так о милости и просил. Эдвин-то другую кару поначалу назначить хотел.

– Какую?

– Четыре года заключения в крепости. В одиночестве и в молчании.

– А потом?

– А потом ты бы вышел больным и нищим. Может, безумцем.

– Но я бы вышел. Понимаешь, я бы вернулся.
– Дурацкий смех снова зацарапал горло.

– Митя, ты бы хоть подумал, скольких трудов мне стоило уговорить короля помиловать тебя, - укоризненно вздохнул тур.

Смех вырвался, заставил Митьку согнуться.

– Помиловать?!
– Он хохотал, всхлипывая и задыхаясь.
– Помиловать, Создатель!

Дверь распахнулась, в комнату вломился встревоженный Темка с Митькиной шпагой в руке. Заметив ладдарского летописца, друг выдохнул:

– Я уж думал… Здравствуйте, князь Наш. Митька, ну чего ты ржешь?

Смешинки царапали горло, как песок во время жажды. Митька с трудом проглотил их, встал.

– Тур, я полагал, ты умнее.
– Не дожидаясь ответа, повернулся к Темке.
– Помоги собраться. Какой-нибудь постоялый двор, подальше отсюда.

– Сдурел, что ли? Ко мне поедешь. Князь Наш…

– Если ты собираешься пригласить его на ужин, то не стоит, - перебил Митька.
– Тур, я не перейду в твой род. Может быть, я приеду к тебе, я ведь понимаю, что ты хотел мне добра. Но дай время не простить, так хоть примириться. Я бы хотел собраться, прости, ты мне мешаешь.

Тур поднялся с жалобно скрипнувшего кресла, вежливо попрощался. Митька чуть усмехнулся, видя непонимание на лице друга.

– Я потом расскажу. Это так… смешно. Да не сошел я с ума! Вот честное слово. Правда, смешно.
– Митька даже постарался хихикнуть в подтверждение, но вышел тягучий всхлип.

Вечер. Сумрак подползает к окнам. Какой длинный

был день. Что же он никак не закончится?

– Эмитрий утверждает, что ты не знал. Я ему верю. Да и капитан Радан подтверждает.

Темка думал, его тоже будут судить, и потому удивился, когда позавчера утром выпустили из тюрьмы. Как плакала мама… У отца, кажется, прибавилось седины.

– Но если бы ты знал, княжич Торн, что бы сделал?

У короля на столе стоит миниатюра: портрет принцессы. Темка отвел глаза. Эдвин не торопит с ответом, лишь напоминает:

– Анхелина просила за тебя. Но это дело принцессы - быть милостивой.

Миниатюра оправлена коронными металлами - золотом, серебром, бронзой. Три цвета. Как в Песках. Темка вспомнил густой горячий воздух и режущую сушь в горле.

Как он тогда сказал Александеру? Ну почему: решаешь вроде бы правильно, а все равно получается, что предаешь…

Принцесса улыбается с портрета. Какая сейчас-то Митьке разница? Уже никакой. И разве Темка не стал бы отговаривать его от этой безумной затеи? Побратим, узнав, что княжича Торна вызывают во дворец, сам велел отвечать так, как нужно королю.

– Я бы попытался остановить княжича Дина.

– Не думаю, что у тебя получилось бы.

Эдвину нужен точный ответ. Что такое королевская немилость, Темка знает, насмотрелся уже. Его не служба в дальнем гарнизоне пугает, хорошим солдатом не при дворе становятся. Анна! Разлука с ней - вот что страшит. Ну же!

– Я бы доложил вашему величеству.
– Слова звучат сухо, точно песок осыпается. Тот самый, золотой, серебряный и бронзовый.

Эдвин отпускает кивком головы:

– Зайди в покои королевы. Анхелина так просила за тебя, вот сам ей и расскажешь.

– Спасибо, ваше величество.

Княжич Торн развернулся и пошел по пурпурной дорожке к двери. Легла в ладонь золоченая ручка. Закрыть за собой створку и забыть, никому никогда не рассказывать. Побратиму-то уже все равно. Или нет, крикнуть в лицо Дину: «А что ты хотел?! Я же присягал королю!» Митька поймет. Он даже поймет, чего именно испугался Темка. Надо же, у Германа под пытками молчал, а тут… Ведь не жизнью рискует, а всего лишь благополучием, призрачной надеждой быть рядом с Анной.

Темка в несколько шагов оказался у королевского стола.

– Простите, ваше величество. Я солгал вам.

– Артемий, ты понимаешь, что говоришь?
– в голосе короля послышались раскаты гнева.

– Да, ваше величество. На самом деле я не знаю, сказал бы или нет вам о планах Эмитрия. Видит Создатель, я бы попытался его остановить. Но доносить на побратима - бесчестно.

– Ты присягал, Артемий Торн.

– Да, ваше величество.
– Упрямые мальчишки!