Дамаск
Шрифт:
– Это яд, – повторил Генри. – Я сам его приготовил.
– Говорить можно, что угодно.
Генри надорвал пакетик и вытянул руку с ялом прямо перед собой, словно защищаясь. Хейзл подумала, что сейчас Генри Мицуи похож на мальчишку с игрушечным распятием в руке, который настолько заигрался в вампиров, что уже сам верит: оно его спасет. Спенсер сделан шаг к Генри.
– Хватит, – сказал Спенсер. – Тебе давно пора идти.
– Это настоящий яд, – сказан Генри. – Поверьте, я не шучу.
Спенсер нахмурил брови, гордо поднял голову и постарался принять воинственный вид. Вместо того, чтобы испугаться,
– Что случилось? – спросила она, пытаясь заглянуть ему через плечо.
– Ничего особенного, – ответил Уильям, неуклюже пытаясь слить воду из вазы, не выплеснув при этом рыбку. – Все нормально.
– Он отравился?
– Нет, с ним все в порядке.
– Яд действует не сразу. – успокоил их Генри.
Хейзл засмеялась. По правде говоря, чем больше она наблюдала за происходящим, тем смешнее ей становилось. Она села, откинулась на спинку стула и, сдерживая смех, сказала:
– Ты все неправильно делаешь. Если б ты хотел нас испугать, придумал бы что-нибудь получше. Твой яд не поможет. Это же не пистолет. Ядом так не пользуются, это секретное оружие, не так ли?
Генри высыпал содержимое пакетика в кружку с супом. Размешал яд ложкой.
– Это действительно не пистолет. Но пистолет мне и не нужен. Он взял кружку в руку, будто собираясь выпить ее. Хейзл перестала смеяться. Генри поднес кружку к губам.
– Это на самом деле яд, – сказал он. – Смертельная доза. Вы станете моей женой?
Сегодня первое ноября 1993 года, и где-то в Великобритании, в Нунитоне или Ньюкасле, в Истли или Хексэме, в Мидоубэнке или Кендале, в Лоуборо или Хэмел-Хэмпстеде Спенсеру Келли двадцать один год. Устав от провинциальной безысходности, он провозглашает себя независимой республикой. С сегодняшнего дня он больше не собирается слушаться отца, который если и может претендовать в ней на какую-то власть, то лишь на правах старшего. Отныне и навсегда Спенсер намеревается делать только то, что сам сочтет нужным. Для начала перестанет ходить работать на склад. Серьезность своих намерений стать актером он подтвердит, отправившись в Лондон искать работу официанта. Точка.
Отец возвращается домой к обеду и, застав Спенсера за сбором чемоданов, а точнее – спортивных сумок, орет на него и тащит в гостиную, подозревая у сына очередной ложный приступ самоопределения, который, как обычно, ничего не изменит. Он обращает внимание Спенсера на то, что объявив себя республикой, он еще не стал ею. В этом доме у него есть определенные обязанности, которые он должен беспрекословно исполнять.
– Республика провозглашена, – не сдается Спенсер. – Республика – это я.
Отец пытается убедить сына, что максимум, на который тот может претендовать, – это статус спорной территории.
– У тебя просто новая стадия взросления, – объясняет сыну отец. – Она скоро закончится.
Потом напоминает, что по понедельникам Спенсер обязан посещать исправительные работы, и даже туда он должен отпрашиваться
– Но тебе ведь разрешали отлучаться с работы.
– Я там работаю всю жизнь. А ты еще молод, Спенсер. И потом, как же твои планы на будущее? Тебе надо остепениться.
Отец уверен: все, на что Спенсер способен, – это «остепениться». Ему нужно найти самку, родить и воспитать ребенка. Если повезет (отец уверен, что сын уже созрел для отцовства), то его внукунаследует золотой ген, и из него вырастет настоящий спортсмен.
Спенсер начинает мычать «Рожденный под блуждающей звездой», что приводит отца в бешенство, и он грубо осведомляется, что же ему, придурку, нужно? Честно говоря, ему нужно все, чего у него нет, думает Спенсер. Он хочет того, о чем ему кричит реклама со страниц журналов: отдыхать на Мальте, или в Египте, или в Альгарве, носить костюм от «Армани» или от «Симпсона с Пикадилли», спать на подушке с именной вышивкой и участвовать в дебатах о доле дочерних компаний в качестве директора одной из них. Поэтому он должен уехать в Лондон и пойти туда, где происходят чудеса: на Бонд-стрит, на Портленд-сквер, на Брук-стрит или на Кингз-роуд. Естественно, ему придется избавиться от своего акцента, раз уж он собирается стать актером, но сделать это будет уже не так сложно – посетив все эти места. Как только по его произношению уже станет сложно определить его социальное происхождение, и после краткого, но славного периода борьбы за место под солнцем, он рассчитывает начать восхождение к вершинам славы, пройдя путь от официанта до актера, путь к совсем другой жизни.
Поэтому он не перестает заниматься самообразованием, привычный список книг и газет пополняется Библией. Отчасти он делает это в угоду матери, которую, наконец, пригласили на ежегодный торжественный обед «Женщина года», поощрив таким образом за работу с беженцами и местными католическими приходами. Мистер Келли цепляется за это событие, как за лучший повод для развода. Его бывшая жена скорее попрется на «Женщину года», чем проведет вечер в кругу семьи.
– Я думаю, так бывает всегда – приглашение получает тот, кто со всем соглашается, и идет туда, куда позовут, папа.
– Но не за счет семьи же?
Объяснять все это отцу слишком утомительно, и Спенсер уже начинает жалеть, что так часто читает газеты. Кстати, это еще одна причина, по которой он переходит на Библию, читая ее как учебник истории, дабы удостовериться в том. что в прежние времена людям тоже не хватало чудес и внезапных преображений. Как-то ночью ему вдруг открывается, что в ближайшие семь лет с ним произойдет чудо, и книжные знания тут ни при чем.
– Прекрати бормотать и послушай, наконец!
Спенсер перестает петь. Отец подошел к нему слишком близко, и Спенсер хочет отойти, но обнаруживает, что прижат к окну. Отец теряет самообладание, хоть и пытается изо всех сил вести себя благоразумно.
– Ты начитался газет, – говорит он. – Пора начать жить реальной жизнью. Ты не можешь уехать сейчас. Куда ты поедешь?
– Мне двадцать один год. Мужчина имеет право на выбор.
– А как же я, зачем я, по-твоему, всю жизнь горбатился?
– Чтобы я играл в футбол за «Тоттенхем Хотспур».