Дамаск
Шрифт:
– Или за «Манчестер Юнайтид», или за «Саутгемптон», или за «Куин Парк Рейнджерз».
– Папа, давай смотреть правде в лицо. Я даже за «Уимблдон» никогда не буду играть.
– Ты хоть представляешь себе, сколько денег я в тебя вбухал? Скольким я жертвовал? Ты думаешь, почему я всегда брал отпуск в ноябре?
– Прости, папа. Но великий спортсмен из меня не выйдет.
– Это же лучшие твои годы, посмотри на себя. Ты уже должен жить на вилле с полем для гольфа, а я – лежать на солнце, задрав кверху ноги.
– Я попробую
Спенсер думает не только о Лондоне и кинопремьерах. Он думает и о Хейзл тоже, и о том, что у него заканчиваются монеты, и они вынуждены меньше разговаривать, потому что ни он. ни она, больше не занимаются воровством. Когда он встретит ее (а он тогда уже будет звездой), они сразу займутся любовью. Это будет так естественно, ведь они уже сказали друг другу все, что хотели.
– Время не стоит на месте, папа, – говорит Спенсер. – Я хочу чего-нибудь добиться, пока еще не поздно.
Мистер Келли беспомощно поднимает руки, будто ему надоело слушать этот бред, и он готов сдаться. Но неожиданно с силой толкает сына в грудь, отбрасывая его к окну и говорит:
– Мы живем в четвертом измерении, сынок. Время остановилось. Для меня ты как был, так и остался десятилетним мальчишкой в футбольной майке, падающим задницей в грязь. Никчемный ты человек.
Он снова толкает Спенсера в грудь, но Спенсер не уступает, как и подобает вновь провозглашенной Республике. Кончиками пальцев он нерешительно толкает в грудь отца. Отец, похоже, этого даже не замечает.
– Что подумала бы Рэйчел, будь она жива, и посмотри, как ты себя ведешь? – шипит мистер Келли.
Мастерским апперкотом в челюсть мистер Келли сбивает сына с ног. Прежде чем Спенсер успевает отреагировать, на него обрушивается серия ударов, два левых хука в лицо и три правых. Спенсер приподнимает руки, пытаясь защититься, выставляет вперед локти. Мистер Келли лупит его по рукам и под дых. Спенсер тяжело и часто дышит и пытается увернуться. Отец, пригнув голову, выбирает новый угол для атаки, и Спенсер инстинктивно выбрасывает руку вперед и бьет отца точно в нос.
Его отец, его папа, мистер Келли, удивленный, нет – пораженный происшедшим, падает спиной на ковер. О боже, думает Спенсер. Он помогает отцу сесть на кровать, где оба принимаются вытирать ему лицо. Отец качает головой. Кажется, он не верит в случившееся.
– Все нормально, папа. Все хорошо.
– Я поверить не могу, – говорит отец. – Ты умеешь боксировать.
– Просто так получилось.
– Средний вес, – бормочет папа. – Немножко побегаешь и сбросишь до легкого, даже до сверхлегкого. Спенсер, мальчик мой.
Бой вряд ли длился больше девяноста секунд, но они оба, отец и сын, замечают, что все бесповоротно изменилось. Наконец-то, думает республиканец Спенсер, похоже, я дожил до начала новой жизни.
1/11/93 понедельник 15:12
Если
– Ты не сможешь отравиться, – сказал Спенсер. – Сейчас придут смотреть дом. Итальянцы.
Спенсер мог бы еще подумать о ребенке в другой комнате и о несданных в библиотеку книгах, но не стал этого делать. Он двинулся к Генри Мицуи, рассчитывая силой завладеть кружкой с отравленным супом. Генри поднес ее еще ближе к губам. Спенсер отступил назад. Генри мысленно засчитал себе несколько очков за победу в этой короткой схватке, надеясь, что мисс Бернс думает так же. Но почему же она тогда качает головой, берет свою кружку с супом и выходит из комнаты?
– Где Триггер?
– Он в воде, в вазе, – ответил Уильям, загораживая Грэйс проход к раковине. Она упорно пыталась заглянуть ему за спину. – Я же сказал, он в вазе.
– Ты лжешь. Его отравили.
Уильям схватил полотенце и накрыл вазу.
– Хорошо, – сказал он, повернулся, не выпуская вазу из рук, и приподнял ее повыше, чтобы Грэйс не смогла ничего увидеть. – Его отравили, но он не умер. Ему просто нехорошо.
– Дай мне посмотреть.
– Его нужно держать в темноте, как больного. Он отдыхает.
– Правда?
Триггер был мертв. По правде говоря, его даже не было в вазе. Уильям ухитрился достать его так, чтобы Грэйс ничего не заметила. Теперь окоченевшее тельце Триггера лежало в правом кармане брюк Уильяма. Это происшествие его воодушевило. Оно подействовало на него, как откровение, и он уже знал, что делать. Самой важной задачей, если не считать выхода на улицу, было принести из сарая оставшуюся рыбку и поместить ее в вазу так, чтобы Грэйс ничего не заподозрила. В противном случае, вся ее жизнь пройдет в уверенности, что мир жесток и населен маньяками, которые имеют право врываться в дом в разгар ее дня рожденья и убивать ее любимых рыбок.
– Ему нужен свежий воздух, – сказал Уильям.
– Я видела, как он плавал кверху пузом.
– Он расслаблялся. Он плавал на спине. Пойдем на улицу.
Не выпуская из рук вазу, накрытую полотенцем, и объясняя Грэйс правила игры в крикет, Уильям на ощупь дошел до двойной двери в гостиную. Слава богу, нет дождя. Грэйс не отставала. Он поставил вазу на балюстраду и взял с Грэйс слово, что она ни при каких обстоятельствах не будет туда заглядывать. Сам он пойдет к себе в сарай и принесет оттуда специальное лекарство для отравленных рыбок.