Дом ярости
Шрифт:
Благоразумная Пальмира, первая из сестер, сбежавшая с вечеринки прямо в постель, пребывала в горизонтальном положении уже несколько часов, и сон, ноздреватый и горячий, уже начинал отпускать ее, возвращая к действительности. Она этому сопротивлялась, не желая просыпаться. Ей снилось, что ее ласкает какой-то мужчина, ласкает так, как не ласкал и самый дерзновенный из всех ее парней; он даже позволил себе очень долгий и очень глубокий поцелуй, что в свете заученной ею морали являлось одним из величайших грехов человечества. Сладко и лениво потянувшись еще разок, благоразумная Пальмира раскинула руки, пребывая во сне. В семейную историю она вошла происшествием, которое случилось
Оставаясь неподвижной, не сжимаясь в комочек, не пытаясь убежать или кричать, благоразумная Пальмира пристально поглядела ему прямо в глаза, а потом с нескрываемым любопытством обшарила взглядом его грудь, живот. Он был таким же голым, как и она.
— Кто вы? — спросила она его. — И что вы здесь делаете?
— Извини, Пальмира, но мне известно только одно: я люблю тебя. Захочешь — уйду.
Как ни старалась, узнать его она не могла, но нечто похожее на давно улетевший ветерок, некая беззащитность на его лице, говорило о том, что все-таки она его знала.
— Кто ты?
— Матео Рей, брат Пачо.
— А-а-а.
Пачо Рей был ее соседом и уличным приятелем, первым в ее жизни женихом, вот только прошло с тех пор уже лет сто: она в те времена еще пешком под стол ходила, а этот Матео вообще соску сосал. К тому же он очень похож на Пачо, уехавшего в Канаду изучать физику; да, он на него очень похож, подумала она, но только лучше. Благоразумная Пальмира покраснела. Они все так же молча смотрели друг на друга. Она все так же пылала, а он все так же стоял на коленях между ее ног.
— Тогда входи, Матео, — сказала она шепотом. — Но потом ты уйдешь.
В столовой дела шли далеко не так весело, как в саду. Дела эти были неутешительны. Сестрички Барни полагали, что причиной тому — похоронное лицо Альмы Сантакрус, которая и не слушала, и не участвовала в беседе, и никому не давала смеяться. Публики поубавилось, сестрицы Барни загрустили, спасти этот праздник могло теперь только чудо — возвращение Начо Кайседо.
Дядюшка Баррунто на пару с дядюшкой Лусиано искали, во что бы им ввязаться, лишь бы убить время. За столом со слоновьими ногами они обладали равным весом и равно претендовали на власть: один был братом Альмы, а второй — братом магистрата. Оба присутствовали на свадьбе Начо и Альмы, на крещении их дочек, оба были в курсе всех подробностей их семейной жизни. С самого начала они с трудом выносили друг друга, однако этого неудовольствия никогда не признавали. Разногласия по поводу землетрясений в Боготе только усилили их досаду. Лусиано являлся торговцем детскими игрушками, королем игрушек, их изобретателем, а Баррунто — портным на службе у высшего сословия Боготы, владельцем эксклюзивного шляпного магазина под названием «Джентльмен из Санта-Фе». Оба были завзятыми читателями «Ридерс дайджеста», журнала «Лайф», газет «Тьемпо» и «Эспектадор», ряда школьных
На этот раз первый ход сделал не кто иной, как Баррунто Сантакрус.
И сделал он это, зайдя со стороны игрушек и соответствующего магазина — фортификации Лусиано Кайседо и источника его финансового благополучия.
— Лусиано, — заговорил Баррунто, шевеля влажными от водки губами, — а та лошадка, которую вы доставали за обедом из кармана, та самая, что ржала, никак это дидактическая игрушка?
— Да. С ней ребенок узнает, что лошадка ржет.
— Но она ничему не учит: любой ребенок и так знает, что лошади ржут. Бесполезная игрушка.
— Вы не находите ничего красивого в лошадке, которая умеет ржать?
— Я нахожу это чуточку глупым.
— Чуточку глуп тот, кто так это видит.
— То есть это вы меня называете чуточку глупым?
— Совсем чуточку.
— Смейтесь-смейтесь.
— А вы назвали меня лгуном.
— Кому брошена перчатка…
— Вот и я о том же, — отрезал Лусиано и с неудовольствием отметил, что из столовой выходят его супруга Лус и их дочери Соль и Луна, и к тому же они не одни: с ними Сельмира, супруга его противника.
Лица обоих мужчин потемнели.
Баррунто вновь взялся за свое, чокнувшись с оппонентом; они пили водку. Гости, насторожившись, искали глазами председательствующую за столом Альму Сантакрус, но та, казалось, ничего не замечала: она витала в облаках.
— Для любого человека очень и очень непросто, — изрек Баррунто, поднимая вверх указательный палец, — признать, что он дал маху. Однако совершенно необходимо признать заблуждение, ошибку, промах, прокол, отклонение, глупость, варварство, когда сам этот факт затрагивает жизнь и честь всей страны. Мы не готовы честно констатировать, что сплоховали, что, говоря на чистейшем колумбийском, все просрали, — вот главная болезнь этой страны.
— Ярчайшим представителем которой вы, сеньор, как раз и являетесь, — подытожил Лусиано.
Дядюшка Баррунто проигнорировал этот выпад, растянув губы в улыбке:
— Я сейчас же продемонстрирую вам, кто является ярчайшим представителем этой национальной болезни, задав вам единственный вопрос: в какой партии вы состоите?
У Лусиано вытянулось лицо:
— Я — консерватор, так же как мой брат Начо, как мои родители и деды. И как добрая часть моих клиентов. А вы — либерал, насколько нам известно. Мы с вами многократно имели возможность обсудить обе партии с первого же дня нашего знакомства. А сегодня впору нам поговорить об огородных овощах, вам так не кажется?
Все лица расплылись в улыбке.
— Ну да, и в самом деле, таких разговоров было не перечесть, — признал Баррунто. — Но вы, чтобы сохранить лицо, только позабыли прибавить, что именно ваша партия и символизирует тех, кто в этой стране никогда не желал признавать, что они всё просрали.
Баррунто поднял свою рюмку. Лусиано повторил его жест. Публика сделала то же самое, искренне пораженная звоном скрещенных мечей. Некоторые улыбались с укоризной, надеясь таки несколько понизить градус.
— А теперь поговорим о садах-огородах, — развернулся Баррунто во всю мощь. — Полагаю, что вы, оставив в стороне изобретение игрушек, ни разу в жизни не посеяли ни цветочка и уж тем более не посадили ни одного дерева.
— Не посеял, это я признаю, вот только не могу понять, почему цветок, по-вашему, ценится меньше, чем дерево. И книгу я тоже не написал. И родил всего лишь одну дочь. А вы, сеньор, я полагаю, уж точно написали книгу, и посадили дерево, и родили сына — ведь вы к этому клоните, не так ли?